Рюрик
Шрифт:
Рюриковна серьезно посмотрела на отца, чем еще больше вызвала его умиление, затем перевела взгляд на мать, прочла в глазах Руцины удовлетворение и разрешение и пошла вслед за князем.
Зрители немного успокоились, расселись на мягкой траве, и над поляной вновь зазвучали мелодичные струны кантеле. Тихо и грустно полилась песня о знаменитом Руге, и Рюрик насторожился.
«О чем ты хочешь напомнить мне. Хетта? — думал он, глядя на зардевшуюся жену-кельтянку, на ее тонкие руки, перебиравшие струны, невысокую грудь, поднимавшуюся при пении. — О славном витязе, попавшем в полон?» — нахмурился было Рюрик, но Хетта звонким голосом уже пела:
И сказал старый сокол витязю: — Нас немало, соколят, Поищи вокруг да около, На тебя они глядят!Рюрик выпрямил спину. На его кожаной сустуге был вышит соколиный профиль… «Так, значит, нас много, Хетта? Это хорошо!.. И мы все вместе? Дружны? А Аскольд?..» — нахмурился Рюрик и разом помрачнел, но кельтянка, глядя в лицо князя, чистым голосом пропела:
Но он не умер, Сокол наш заветный, Он будет жить, Как я и ты живем! Он ненавидел зло, В ответ на зло был нем! А жизнь любя, Сильнее смерти стал. Вот почему мы помним Все о нем!Хетта сняла с плеча ремень кантеле, поклонилась князю и под громкие рукоплескания отошла на свое место. Рюрик оценил ее призыв и вместе со всеми хлопал в ладоши. Рядом сидела взволнованная дочь князя. Она ждала, когда выйдет Эфанда и станцует свой нежный танец.
И вот в центр поляны Бэрин вывел младшую жену князя рарогов, и все затихли. Эфанда в нежно-розовом платье, с цветной накидкой на голове, сдерживающей пышные светлые волосы, слегка согнула руки в локтях и под звуки рожков и кантеле начала не привычный и любимый всеми танец березки, а новый — танец цветов.
И Рюрик заволновался. Он с жадностью вглядывался в каждый жест любимой жены, и ему был ясен тайный смысл их. Он сразу понял, что речь в танцах Эфанды идет не о тех цветах, которые растут повсюду, а о ее надежде зарождении цветка жизни в ней. Как красиво и нежно рассказывала Эфанда о своей мечте; как выразительны и чутки были ее руки во время танца; как горда была поступь; как величественна маленькая, головка, склоняющаяся то грустно, то весело, покачивающаяся и напоминающая живой колокольчик. Рюрик смотрел на нее и не мог насмотреться. Но вот она повернулась, широко разведя руки в стороны, встала на цыпочки, вытянула шею, высоко подняла голову и вдруг чуть-чуть поникла, опустив руки… Смолкла мелодия — не двигалась Эфанда, а зрителям не верилось, что закончился такой чудесный танец. Рюриковна вскочила и, не посмотрев на отца, порывисто бросилась к его младшей жене. Она первой подбежала к Эфанде и спрятала; свое лицо на ее груди.
Руцина удивилась душевному порыву дочери и пыталась объяснить его для себя.
Рюрик безмолвно взирал на двух обнявшихся молодых женщин и. ничего не мог понять. Только что его дочь сидела рядом, спокойно, казалось, смотрела на танец Эфанды, и вдруг — такая буря чувств… Что с Рюриковной? Князь встал, подошел к младшей княгине, обнимавшей княжну, и отвел обеих к своему месту.
Тем временем Бэрин издал громкий возбужденный крик, призывая всех встать и начать водить хоровод. Все дружно встали, взялись за руки и запели хороводную «Как в серпень мы месяц потрудились».
Эфанда, все еще обнимавшая Рюриковну за плечи, горячим взглядом окинула князя и тихо, но быстро спросила:
— Не пригласить ли нам Олафа с матушкой сюда? Рюриковна напряглась, вглядываясь в настороженное лицо отца, и вдруг, счастливая, услышала:
— Да, надо пригласить… Давно я их не видал, — медленно проговорил Рюрик, глядя на вспыхнувшее лицо дочери и догадываясь обо всем.
В это время хоровод настиг князя, завлек его вместе с дочерью и младшей женой в свое кольцо и закружил…
Весь год глаголили новгородцы о празднике урожай и без конца удивлялись его богатым дарам: ведь ровно через девять месяцев после него Эфанда родила сына, нарекли которого Ингварем; Хетта от Кьята родила дочь, а в Новгород нежданно-негаданно взял да и вернулся глава северных объединенных словен вместе со всей семьей и как ни в чем не бывало поселился в своем старом доме. И ничто не изменилось в Новгороде.
И не погустела роса, и не пересохла река волхвов и гадателей, и не изменил своего направления северный ветер, и не стал короче летний день, и не стала холоднее зимняя ночь…
Сначала посадник, убедившись, что город не изменился, бродил все поодаль, будто вынюхивал, можно ли к варягу в гости заходить, потом осмелел и… зашел! Увидел, что Рюрик радуется сыну, как малое дитя, Хетте с миром разрешил жить в доме меченосца левой руки, а Руцина была свободной женщиной. Князь принял Гостомысла неожиданно просто, без обид и жалоб. Похвастался наследником, посмеялся над своим единоженством и поинтересовался Гостомысловыми делами…
Но добро добром, а и зло не летало — поперед себя бежало.
Как-то вечером, сидя на крыльце, услышал Рюрик радостный крик дозорного, а вскоре тот и сам прибыл с донесением:
— От Аскольда из Полоцка дары прибыли! Две ладьи добра всякого! Ого!
Как ужаленный вскочил Рюрик, хотел крикнуть: «Потопи проклятых!» — но поперхнулся на полуслове и закашлялся.
Остолбенел дозорный, покачал головой и прикусил бойкий язык. «Неужто не по нутру добро Аскольдово? — подумал бедовый и съехидничал про себя: — Так не принимал бы! Отдал бы все нам!»
Эфанда накинула на плечи мужа меховое покрывало, дала теплого брусничного настоя и тихо, но настойчиво сказала:
— Не топи! Отдай все дружинникам!
Рюрик удивленно посмотрел на нее и, подумав, распорядился:
— Сообщи Дагару и Кьяту мой наказ: Аскольдовы дары раздать дружинникам. Слебники пусть передают низкий поклон правителям Полоцка. Все! — хмуро закончил он, зло отбросил меховое покрывало и, не глядя на Эфанду, молча ушел со своего любимого крыльца.
А по Новгороду молва пошла: князь дружину любит, все дары ей полоцкие отдал, сам хворает, но Аскольду завидует!.. У священного котелка часами простаивает. Маленького сына нянчит, с Бэрином долгие беседы ведет… А дружину в поход не готовит!