Рюрик
Шрифт:
– Что?
– прошептала она и так посмотрела на брата, что у того язык не повернулся сказать ей правду.
– Что-нибудь на скачках?
– с ужасом спросила она, ощутив, как похолодели у неё руки.
– С князем ничего не случилось, - резко ответил Олаф, пряча свою растерянность за юношеской развязностью.
– Ни Аскольд, ни Дир на него не нападали, - съязвил Олаф, но тут же понял, что поступил скверно, и, как бы извиняясь, добавил: - Хотя соперничали с ним.
Эфанда внимательно посмотрела на брата, который, согнувшись, чтобы не смотреть ей в глаза, размашисто прошёлся по гридне, и тихо заметила:
– Отец говорил, что только горе сгибает человека.
Отчего же согнул спину ты?
– Я?!
– Олаф выпрямился и расправил широкие плечи.
– Тебе показалось… Или это от скачек, - нашёлся он.
– Мне слуги сказывали, что нынче скачки весело прошли. Состязались старики и были удальцами, - уже бодрее проговорила Эфанда.
– Слуги, слуги, - неожиданно закричал Олаф.
– Когда сама будешь выходить на волю, затворница? Посмотри на себя! Одни глаза остались!
Эфанда вспыхнула:
– Ты, верно, устал или с кем-нибудь поссорился, - грустно заметила она.
– Но не упрекай меня больше тем, что я не показываюсь на людях. Так долго тянулся этот год печали, а теперь… - Олаф посмотрел ей в глаза и со страхом подумал: "Неужели всё поняла?" - А теперь, я думаю, и вовсе никому не надо показываться, - с трудом договорила Эф и, не поднимая глаз на брата, медленно вышла из его гридни.
– Рюрик, ты должен понять старую Унжу, - терпеливо и по-матерински нежно проговорила вдова вождя Верцина.
Они с Рюриком одни сидели в её гридне, и Унжа сделала так, чтобы в этот вечер им никто не мешал: Бэрин увёл детей на поучение к друидам и обещал их там подольше задержать, а слугам она приказала закрыть ворота и никого не пускать в дом. Унжа, укутанная в большой чёрный убрус, ёжилась от прохлады и тяжёлого разговора, затеянного ею самой по воле и зову материнского сердца.
– Ты же любишь Эфанду, - уверенно сказала Унжа, глядя на князя своими поблёкшими, когда-то ярко-синими глазами, и грустно спросила: - Но почему ты от неё отказываешься, не могу понять… - Она пожала плечами и с гордостью добавила: - Мой Верцин был старше меня на пятнадцать лет. Разве это мешало мне любить его и родить ему столько детей! Ну и что же, что у него были ещё три жены! Я пережила их только потому, что он больше других любил меня. А таким мужчинам, как мой Верцин и ты, можно иметь и десять жён!
– с уверенностью заявила она и опять ласково посмотрела на князя.
– Я люблю Эфанду, это верно. Её нельзя не любить, - улыбнувшись, сказал Рюрик, а затем так тяжело вздохнул, что вдова беспокойно посмотрела на него, - но моя жизнь - жизнь князя - вечно на коне, постоянно в бою, всегда в тревоге из-за этих проклятых германцев… Да ещё две жены, которые соперничают между собой… Я боюсь сделать её несчастной!
– горько сознался он, глядя в умные глаза Унжи.
– Не обманывай ни себя, ни меня. Ты хочешь и можешь быть счастливым с ней!
– убеждённо проговорила вдова, опуская свои руки к нему на плечи. Если бы мы, женщины, думали так, как вы, мужчины, род людской давно бы перевёлся.
– На глазах её показались слезы.
– У меня погибали в боях один за другим сыновья. Я рыдала, убивалась, клялась, что никогда не рожу больше, ибо нет для матери сильнее горя, чем смерть её ребёнка. Но время шло, горе за хлопотами и заботами теряло свою остроту, а Верцин был рядом, и во мне вновь возникало желание иметь от него детей. А вот тебе ни одна из твоих жён не подарила сына - а ведь князю нужен наследник! А? Или тебе об этом должен сказать ещё и Камень Одина?
Рюрик склонил голову, поцеловал старую женщину в морщинистую щёку и не нашёл в себе сил возразить ей…
ВЕСТЬ
– Где Рюрик?
– Олаф соскочил со взмыленного коня и одним прыжком оказался на крыльце дома князя. Слуга низко поклонился ему и глазами показал на Руцину, стоящую в проёме входных дверей.
– Князя нет дома, - сдержанно ответила она Олафу и не сделала даже лёгкого движения, чтобы пропустить вождя в дом.
– Где он? Скажи ему, что он мне срочно нужен!
Руцина вспыхнула и, сверкнув потемневшими от ярости серыми глазами, ответила:
– На это есть слуги!
– Она показала рукой на толпу слуг, которые стояли возле крыльца, прислушиваясь к их разговору, и ушла в дом.
– Князь с молодой женой уехал на охоту, - сказал старый Руги, поднимаясь по ступеням крыльца. Он запыхался: видно было, что ему только что сообщили о прибытии Олафа.
– Эфанда на коне? Быть этого не может! Она же и близко боялась подойти к лошадям. Слуги вразнобой зашумели:
– Нет князя дома! И княгини нет! Охотятся! На лису… Можно позвать его вторую жену, она подтвердит…
Олаф сник, наконец поверив сказанному, и, повернувшись к Руги, тихо молвил:
– Олег погиб.
Ноги у старого управителя подкосились.
– Что за чёрную весть ты принёс! Не может этого быть! О, горе! Не зря нынче чёрный ворон летал и каркал над нашим двором! О, горе…
Слуги растерянно переводили глаза с Руги на Олафа, не понимая, что случилось. И тут звуки рожков и охотничьей трубы оповестили о возвращении князя с охоты.
Распахнулись большие ворота княжеского двора, и на двор во главе с Рюриком и Эфандой верхом на конях въехали охотники. Свора собак, которых держали на длинных поводках слуги, заполнила двор шумом и лаем. Сам князь был невесел. Увидев на крыльце Олафа, он соскочил с коня и дождался, когда тот подбежал к нему.
– Что случилось?
– спросил рикс.
– Олег убит германцами, - прошептал Олаф, едва сдерживаясь от рыданий.
– Его тысяча неожиданно наткнулась на войско молодого Карла.
– Где?
– спросил Рюрик, разом помрачнев.
– Возле Ильмары, у той же излучины, у которой Бэрин разбил Истрия, - пояснил Олаф.
– Каковы… потери?
– Рюрик задыхался от бессильного гнева.
– Триста человек убито, восемьдесят ранено… Три селения выжжено германцами, - ответил Олаф, виновато пряча глаза от князя.
Рюрик побледнел, сжал кулаки.
– Они забыли, как бежали, бросив оружие, раненых и лошадей, от границ нашей земли. Они вновь хотят испытать отвагу наших воинов! Что будем делать, мой вождь?