Рыбья кровь
Шрифт:
Про Тана рассказывали, что он не раз выходил против медведя с одним засапожным ножом. В это легко было поверить, глядя на его широкие плечи и каменные скулы, о которые в кулачном бою разбивался не один бойцовский кулак.
– До первой крови! Только до первой крови! – поспешно закричали князья.
Дарник с изумлением смотрел на Тана: неужели из-за каких-то бойников, переметнувшихся к липовцам, тот готов подвергнуть себя смертельной опасности? Отступать было невозможно. В качестве оружия Маланкин сын по привычке выбрал двойные мечи, Тан остановил свой выбор на большой двухаршинной секире. По общему согласию доспехов решено было не надевать.
Посмотреть на княжеский поединок во дворе дворца кагана собрались лишь самые именитые люди, простолюдинам это видеть не полагалось. Удар в медное било возвестил начало. Бой получился весьма скоротечным. Тан не делал широких замахов секирой, как можно было ожидать, а колол ею как пикой, заставляя Дарника все время уворачиваться и не давая возможности пустить в ход свои более короткие мечи. Но Дарнику для победы требовалось всего одно мгновение, и он его нашел: отбив в сторону двумя рукоятками страшное лезвие, сделал круговой разворот и из-под руки вонзил оба меча в живот противнику.
Все было кончено. Старшие дружинники подхватили тана и понесли прочь. Молча покидали двор кагана зрители. Никто ни в чем не винил Дарника – что случилось, то случилось.
– Ты должен благодарить этого гребенского дурака, – сказал Корней, когда липовцы вернулись в отведенные им палаты. – Своей кровью он возвел тебя в настоящее княжеское достоинство, теперь уже никто не посмеет пикнуть против.
Дарник не был в этом уверен, для него решающим являлся следующий день: «забудут» про его свадьбу с Всеславой или нет? Поздно вечером в мучениях умер гребенский князь и после короткого прощания с другими князьями прямо в ночь увезен в Гребень. Наутро липовцев разбудил посланник кагана: свадьбе быть.
С разрешения кагана в свадебном пире участвовала вся столица, гуляли не только Гора и Белый город, но пьян и сыт был и Малый город. Разговорившийся тесть рассказал своему зятю немало интересного про каждого из князей и что означали те или другие их речи на самом деле. Объяснил и недоконченность разговора в отношении Дарника: мол, решение все-таки принято и сводилось оно к тому, чтобы не менять сложившееся положение вещей, то есть Рыбья Кровь может и дальше гнуть свою линию, а другие князья свободны сами решать, как себя с ним вести.
Всеслава на свадебном пиру была сама строгость и сдержанность, невольно заставляя и жениха соответствовать своему поведению. Никогда еще Дарнику не приходилось чувствовать столь сильного желания женщины навязать ему свою волю. Черна по сравнению с ней была ласковым щенком. Несколько раз он даже пытался строго заглянуть ей в глаза, дабы упредить: не будет этого, девочка, не будет. Но ее глаза не желали что-либо понимать и принимать, а лишь излучали властность. Командирство княжны, как ни странно, продолжилось и за дверью опочивальни, порядком испортив первую брачную ночь. Вскоре выяснилась причина такого поведения молодой жены: ее бесконечная вера во всякие приметы и предвестия. Вместе с двумя служанками ее в Липов сопровождали старик-звездочет и гадалка-колдунья, с которыми она сверяла едва ли не каждый час своей жизни. Дарник всю дорогу домой посмеивался над собой: самому неверующему ни во что мужу досталась самая суеверная жена.
Впрочем, Всеслава в его мыслях стояла на втором месте. Память услужливо восстанавливала подробности недели, проведенной в Айдаре. Восторженные впечатления от столицы и от высшего княжеского окружения постепенно сменялись пониманием, что это окружение ничуть не выше его Кривоносов и Лисичей, а уж Меченый с Бортем так и вообще поярче и посообразительней будут. Даже примеривать на себя каганские одежды уже совсем не хотелось – со всеми советуйся, все учитывай, всему подчиняйся.
Давние слова Тимолая, что человек сначала учится правдоподобно жить, а уж потом учится своей правде, получили свое неожиданное завершение. Правдоподобная жизнь уже освоена им до конца, дальше требовалось жить по своей правде, которую еще предстояло придумать. И было интересно, справится ли он с этим?