Рыбарь
Шрифт:
– Я туда же бабёнку приведу! – шепнул Володя, побежал.
От багажного вели троих. Хорошо одетая барышня возмущалась:
– Позовите офицера! Это – своеволие пьяных!
Мужичонка в лаптях молился вслух. Паренёк помалкивал. Спутники Ромеева с винтовками наперевес окружали группку, сам он шёл впереди с наганом в руке, покрикивал:
– В сторонку! Контрразведка!
Из вокзала запасным ходом вышли на мощёную площадку. От неё начинались тянувшиеся вдоль железнодорожного пути пакгаузы, сколоченные из пропитанных креозотом балок, обращённые дверьми к поездам. Позади пакгаузов неширокой полосой протянулся замусоренный пустырь. Железная решётка отгораживала его от палисадника и городских строений. На пустыре никогда не высыхали зловонные лужи, попадались трупы кошек, собак. Небольшая его часть посыпана песком. На нём темнеют круги запёкшейся крови. Одни чернее: кровь уже гниёт. Другие – свежие.
– Двоих нонешних убрали, – сказал Шикунов, и все пришедшие посмотрели на стену пакгауза, густо испещрённую отверстиями: множество пуль глубоко ушло в толстые твёрдые балки.
– Опомнитесь! Образумьтесь! – страстно убеждала барышня, сжимая кулаки в перчатках, вздымая их перед лицом. – Мой отец – большой начальник, глава земской управы! Вас неминуемо накажут, неминуемо…
"Лапоть" заорал неожиданно зычно:
– Православные, покличьте начальство! – он обращался к зрителям, что скапливались за оградой в палисаднике. К расстрелам привыкали, публика уже не валила – собиралась неспешно.
– У меня сын в Народной Армии, сын свою кровь льёт! – мужичонка бросил кошёлку наземь, крестясь, упал на колени: – А эти меня убивают…
Ромеев подмигнул Быбину, Шикунову, рявкнул на барышню и мужика:
– Тихо, вы! С вами разберёмся. Но этого… – рванулся к парнишке, – мы сей момент… шпиона!
– Ничем не виновный я! Сжа-альтесь!
– Говоришь, крестик на гайтане… а?! Мать наказала отцу передать… а?! А чего ж сама, когда его провожала, не навесила ему гайтан?
– Отец в прошлом годе ушёл от нас, – плача кричал мальчишка, – мать хворая лежит…
– Год, как ушёл, а откуда ж ты знаешь, в какой он полк поступил?
– От людей! Мы про него всё зна-ам…
– На слезу бьёшь! – рычал Ромеев. – Мать хворая лежит, отец вас бросил…
она его всё одно жалеет, гайтан передаёт… Определённо – на слезу! Под этим видом выманиваешь о войсках, шпионишь. – Потащил визжащего к стенке.
– Дяденька, не на-адо! А-аай, не на-адо!!
– Умр-р-ри-и! – Володя прицелился из нагана.
– Стой, скажу! дай сказать… – мальчишка протянул руки, – вон она, – показал на барышню, – Антонина Алексевна: её слушаюсь! А этот – вишь, оделся! А то был в пинжаке, в сапогах…
Ромеев опустил револьвер, левую руку положил "мальцу" на голову.
– Не ври мне только. Где встречаетесь?
– На Шихобаловской, в прачечной у китайца. Линьтя – его зовут. Дразнят: дядя Лентяй. А велено его звать: Леонтьев. Она – главнее. Меж собой её зовут: товарищ Антон. А этот – он недавно прибыл. Его зовут Староста.
Быбин и Шикунов, переглянувшись, потрясённо молчали, держа винтовки так, точно вот-вот на них нападут. Они доверяли Ромееву, но что задержали троих не зря – в это верили не до конца.
И вдруг – эти слова "шкета"…
– Ложь! Мерзкая ложь! – остервенело кричала барышня: в голосе звенела сталь.
"Лапоть" завывал:
– Оговорил, беда-аа…
Лушин пихнул его прикладом в живот, левой рукой толкнул так, что мужичонка, отлетев, упал набок.
Ромеев спросил мальчишку:
– Разведку собранную они как отсылают? Не с голубями?
– С голубями! Пацан, постарше меня, с отцом занимаются. Отца по-чудному зовут – Алебастрыч. На Садовой, у Земской больницы живут.
– Срочно надо в контрразведку, – с затаённым – от ошеломления – дыханием, со странно-умилённым видом выговорил Шикунов. – Это целое подполье работает…
Задержанных повели. Женщина, охрипнув, со слезами ненависти выкрикивала:
– Вы неминуемо заплатите! За меня есть кому вступиться…
8.
Как только вошли в кабинет Панкеева, барышня бросилась к нему, заламывая руки:
– Господин офицер! Мой отец – председатель земской управы!.. в Новоузинске… расстрелян красными! Мы с мамой спаслись в Самару, я ищу моего жениха – прапорщика Черноярова, он в Народной Армии с первого дня…
Привлекательная внешность незнакомки, её слова о папе, её слезы заставили Панкеева предупредительно вскочить, усадить мадмуазель в кресло. Он налил ей из графина воды, стал со строгостью слушать Ромеева, Быбина, Шикунова… Он понимал – разведчики могут изощрённо маскироваться, и, тем не менее, то, что эта барышня – большевицкая разведчица, в первые минуты представлялось неправдоподобным.
Да и вообще невероятно: человек, пусть в прошлом и даровитый агент сыска, едва оказался на станции, как тут же сразу поймал трёх лазутчиков.
Вероятнее было, что сметливый, ловкий тип на этот раз прибегнул к трюку, чтобы отличиться и застраховать себя от мести эсеров: вбил солдатампентюхам, что эти трое – шпионы.
Панкеев неприязненно бросил Володе:
– Нам о вас уже всё известно! Человек вы, кажется, неглупый. Но, – засмеялся издевательски, – не там ищете дурее себя. Не там!
– Господин поручик, не об нём разговор! – вмешался Быбин. – Вы этих проверьте.
Барышня, обежав огромный письменный стол, за которым сидел офицер, пригнулась за его спиной, будто на неё вот-вот набросятся и растерзают, – зарыдала, захлёбываясь:
– Я ни в чём не виновна! Мне к… генералу! Я обращусь… Папа расстрелян красной сволочью…
Напирал на поручика и "лапоть", выкладывая из кошёлки на стол каравай хлеба, шмат жёлтого сала, глаженые портянки:
– Извольте проверьте! Сын у меня доброволец! Сыну привёз… со всей душой против красных, а меня виноватят…
– Ладно! – раздражённо остановил Панкеев.
Шикунов, доброжелательно улыбаясь, негромко, но настойчиво высказал:
– Пареньку бы сделать допрос.
Мальчишка, бледный, заплаканный, стоял напротив стола, впивался взглядом в лица барышни, Ромеева, офицера.