Чтение онлайн

– Ему это очень нужно.

– До зарезу!..
– крикнул сзади Петруша на ухо хозяину, глядя плохо слушающимися глазами в его макушку.

Глухой, почти подпрыгнув от неожиданности крика, переводил испуганные глаза с одного лица на другое, сидя среди этих людей, как пойманный купец среди разбойников, и не произно-сил ни одного слова.

– Валентин, это возмутительно! Я наконец протестую!
– крикнул Митенька с таким расстроенно-беспомощным тоном, как будто он готов был расплакаться.

На него даже все оглянулись.

– Никакого мне имения продавать не нужно!

– Как не нужно?
– спросил Валентин, набрав на лбу складки, и, пригнув голову, посмо-трел на Митеньку.

– Так... я уже давно раздумал продавать землю.

– Да, но на Урал с чем поедешь?

– Не поеду я никуда!..

– Это в корне меняет дело, - сказал Валентин. А Федюков прибавил:

– Тем лучше - нам свободнее.

– В таком случае вопрос получил разрешение, - сказал Валентин, отодвигая свое кресло и вставая, как встает верховный судья, когда выяснилось отсутствие состава преступления и суд прекращает свои действия по отношению к подсудимому.

Он молча и вежливо поклонился хозяину, как бы давая ему понять, что он свободен и они больше ничего не имеют ему сказать.

Когда все вышли на двор, то услышали сзади себя, как торопливо задвинулся за ними дрожащей рукой дверной засов.

Когда отъехали с версту от усадьбы, Ларька, до того молчавший, повернулся и спросил:

– Чегой-то дюже кричали? Ай ндравный оказался?

– Как же с ним тише-то говорить,- сказал Валентин, - когда он глухой.

– Нет, это только прозвище такое,- отвечал Ларька, - а слышит он еще получше нашего.

LXI

Рассвело, когда выехали на большую дорогу. Утреннее небо было чисто. Освеженная ноч-ной росой земля просыпалась, и в свежем утреннем воздухе и в гаснувших побледневших звез-дах была та тихая ясность, которую чувствуешь, когда едешь на рассвете по большой дороге.

Восток уже начинает румяниться над лесом, в лощинах стелются утренние пары; придоро-жная трава - вся седая и серебряная от росы. А далеко кругом в утреннем просторе виднеются хлебные поля, рассеянные еще сонные деревни, и только кое-где над ними поднимаются в туманной дали сизые столбы дыма из труб.

Мелькнет под горой у ключа старая покривившаяся часовенка, простучит под копытами бревенчатый мостик, медленно протянется сонная деревенская улица с журавлем над колодцем, и пойдут опять стелиться и мелькать бесконечные поля в синевато-туманном просторе.

Федюков только на десятой версте вдруг вспомнил, что он вчера еще должен был попасть домой с винами и закусками для родственников жены, а вместо этого с раскалывающейся головой, без вина и без закусок едет совсем в противоположную сторону.

– Валентин... а ведь получилось-то черт знает что, - сказал он.

– Почему черт знает что?
– спросил Валентин, смотревший на расстилавшиеся по сторо-нам дороги виды.

– Мало того, что я оскандалился, они там, наверное, беспокоятся, думают, что со мной случилось что-нибудь ужасное. Жена, как нервный человек, всегда рисует себе ужасы, которых нет.

– Да, твое положение незавидное, - рассеянно ответил Валентин, продолжая смотреть вдаль.
– И прибавил: - Я хотел бы лет через триста снова проехать по этой дороге. Человек никогда не должен порывать связи с своей родиной-землей. И приятно, пожалуй, было бы увидеть те же овражки, дубки, большие дороги... Ничто не изменится.

– Изменится строй жизни и сам человек, который к тому времени окончательно победит природу, - сказал Федюков.
– Будут какие-нибудь поезда-молнии, машины.

– Победить природу...
– повторил рассеянно Валентин.
– Если бы муравьи изобрели способ перетаскивать мертвых мух и прочий свой провиант в миллион раз скорее, чем они делают это сейчас, едва ли можно было бы сказать, что они победили природу.

– Ну, милый мой, нельзя же царя природы сравнивать с муравьями. Ты чудак, Валентин!
– возразил, рассмеявшись, Федюков.

– Царя природы?.. Да, это верно, - согласился Валентин и прибавил: - А тебе придется соврать что-нибудь жене-то, да и пустые бутылки лучше выбрось здесь.

Федюков испуганно оглянулся на свою коляску, где ехали пустые бутылки, и замолчал.

Митенька Воейков, тихо сидевший в уголке коляски, с новым чувством смотрел на придо-рожный кустарник с мокрыми листьями, на подернутое сероватой дымкой утреннее небо и дымы рассеянных вдали деревень.

Он думал о том, как хорошо среди полей в это раннее ясное утро, когда все грехи и ошибки прошлой жизни сброшены и переродившаяся душа с новой радостью как бы возвращается к своей настоящей жизни, о которой она забыла.

Митеньке неприятно было воспоминание о Кэт, о Татьяне. Но приятно было вспомнить в этом перерожденном состоянии об Ирине. Теперь, в этой новой жизни, ему будет с чем подойти к ней. И мысль об этой девушке в такое раннее утро, среди дремлющих в утренней тишине полей, была особенно приятна. Она ждала сильного духом мужчину, твердого определенностью своего внутреннего пути. Она и найдет его...

Сонный Ларька с соломой в волосах покачивался и клевал носом на толчках, сидя высоко на козлах.

Это было хорошо.

Три экипажа среди утреннего безлюдья и тишины ехали по большой дороге неизвестно куда с полусонными седоками, у которых еще шумело в головах.

И это тоже было хорошо.

А когда взошедшее солнце заиграло росой на траве и мокрых кустах, когда впереди синей полосой сверкнула в белом тумане река и лошади, фыркая, быстро понеслись навстречу потяну-вшему от реки ветерку, - тогда стало еще лучше...

Митенька в последнее время почувствовал незнакомое ему раньше наслаждение безвольно колесить по незнакомым большим и проселочным дорогам, провожать безразличным взглядом бредущих с палочками пешеходов, богомольцев, нищих - весь этот серый, убогий люд, кото-рый бредет по дорогам необъятной Руси, томимый вечной нуждой или ненасытным голодом душевным, - смотреть и ждать, ждать и смотреть с безотчетной надеждой и волнением на необъятный горизонт...