Чтение онлайн

— Отчего же вы не сказали мне об этом, Торвик? — воскликнул капитан. — Вы утверждали, что это простая царапина, и упорно отказывались от помощи.

— Он рассчитывал на свое железное здоровье, — вмешался Бернгард, — но у всего есть предел. Прикажите сменить его, прошу вас. Он должен поберечься.

— Разумеется, сейчас же! — ответил капитан, видевший, до какой степени бледно и искажено лицо штурмана, и, позвав вахтенного, отдал распоряжение.

Торвик сначала хотел возражать, но на его руку тяжело и многозначительно легла рука Бернгарда и заставила его повиноваться. Когда пришла смена, он покорился и спустился вниз.

К утру туман начал рассеиваться, погода с каждым часом становилась яснее, и в восемь часов показался Дронтгейм. На яхте все уже готовились к остановке. Когда Гоэнфельс вошел к штурману, он одетый лежал на постели.

— Ты спал, Гаральд?

Гаральд повернулся и взглянул на него.

— Может быть, ты спал? Ты думаешь, я не знаю, что ты всю ночь продежурил у моей двери?

— Ты болен, а больному может понадобиться помощь, мы уже в Дронтгейме; после сегодняшней ночи ты не можешь, конечно, и не захочешь оставаться на «Орле»…

— Нет, — глухо проговорил Торвик.

— Я это предвидел. Значит, ты скажешь, что не в состоянии исполнять свои обязанности, и сойдешь на берег. Яхта будет стоять здесь, пока не приедет принц, а всего через сутки будет уже в Рансдале; без тебя вполне обойдутся. Ты приедешь через несколько дней и потребуешь расчет. Пусть предлогом будет твоя рана; никому нет надобности знать, что она не опасна.

— Ты усердно вдалбливаешь мне урок, — с горькой насмешкой сказал Гаральд. — Мне остается только выучить его наизусть. Как бы только не забыть чего-нибудь! Ты обращаешься со мной, как с невменяемым.

— А разве ты был сегодня ночью в своем уме?

Торвик ничего не ответил, а затем после минутной паузы заявил:

— Я поговорю с капитаном.

— Я уже говорил. Он тоже думает, что после того, что произошло третьего дня между тобой и экипажем, на прочный мир рассчитывать нельзя, и обещает все уладить с принцем, если ты уйдешь раньше условленного срока. В этом случае он умолчит о том, что было. Я тоже сойду на берег, и буду ждать Курта, который приедет завтра на «Фрее».

Гаральд встал; во взгляде, которым он смерил своего друга юности, сверкнула ненависть.

— Ты и тут победил? Правда, ты всегда и везде побеждаешь! Даже там, где не следовало бы!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Итак, мы увидимся в Рансдале.

— И ты, очевидно, поблагодаришь меня за то, что я в такой час был около тебя. Прощай!

Бернгард ушел, чтобы проститься с капитаном, который даже и не подозревал, что у «Орла» был в эту ночь хранитель и что без него он бы, без сомнения, погиб.

Дом судовладельца Лундгрена находился в самой аристократической части Дронтгейма; это было красивое здание, свидетельствовавшее о солидном богатстве своего хозяина; на нижнем этаже располагалась контора фирмы, на верхнем — его квартира. Прямо напротив находилась большая комфортабельная гостиница, в которой Филипп Редер и остановился.

Он был здесь уже три дня и страшно скучал, потому что Инга с матерью еще не вернулась в город. Достопримечательности Дронтгейма не интересовали Редера; он уже осмотрел их по пути на севep перед тем как предпринял свое знаменитое путешествие через рансдальские горы. Он с большим удовольствием отправился бы в Леркхолм, имение Лундгренов, находящееся всего в нескольких милях от города, но, во-первых, его туда не приглашали — приглашая его, Инга говорила только о городе, — а во-вторых, он сделал печальное открытие, что его норвежского языка не понимает ни одна живая душа. К счастью, среди служащих конторы Лундгрена, где он наводил справки, он нашел корреспондента, говорившего по-немецки; иначе и там вышло бы недоразумение. Оставалось одно: вооружиться терпением, что Редер и сделал. Большую часть дня, лежа на подоконнике, он смотрел на противоположный дом, в котором жила «она» — то есть скоро должна была жить, потому что пока он видел только запертые ставни, — и усердно повторял объяснение в любви на норвежском языке. Увы! дойдя до середины своей речи, Филипп забывал конец, а когда ему удавалось вспомнить конец, то он уже не знал начала; но он полагался на вдохновение минуты; оно должно было преодолеть все.

Наконец на четвертый день Филипп был вознагражден за ожидание: корреспондент фирмы сообщил ему, что Лундгрен с женой и дочерью приедет завтра в полдень. В самом приподнятом настроении Редер отправился прогуляться по улице, ведущей к гавани, как вдруг на первом же углу столкнулся с Куртом Фернштейном, мчавшимся к дому Лундгренов, который молодому офицеру указали тотчас, как только он спросил о нем.

— Курт! Вы уже приплыли на своей «Фрее»? — вскрикнул удивленный Филипп. — Как это вам удалось за такое короткое время?

Курт хотел, было уклониться от разговора, но вдруг сообразил, что это лучший источник, из которого он может узнать интересующие его сведения, а потому остановился и ответил:

— Да, «Фрея» уже не меньше часа стоит в гавани. Так ты добрался благополучно и, кажется, уже чувствуешь себя в Дронтгейме совсем как дома?

— Да, я живу здесь, в гостинице, а напротив дом Лундгренов, — вон то большое здание на углу. Из своего окна я смотрю прямо в их окна…

— И каждый день изображаешь из себя рыцаря Тоггенбурга? — насмешливо спросил Курт. — Тоже ждешь, «чтобы звякнуло окно, и появилась милая»? И что же, она появляется?

— Да ведь Лундгренов еще нет в городе. Инга только завтра приезжает с родителями из Леркхолма.

— Леркхолм? Это, очевидно, их дача? Далеко отсюда?

— Всего три часа езды в экипаже. Я отказался от поездки туда; не хочется показаться навязчивым, хотя мой приезд не был бы неприятен. Но я могу и подождать.

Эти слова дышали хвастливым самомнением, всегда приводящим молодого моряка в ярость. И теперь он крикнул вне себя от гнева:

— Ну, и с Богом! Жди! Ты вообще обладаешь всеми добродетелями Тоггенбурга, но если бы я был девушкой и ко мне явился поклонник, который смотрел бы так точно и вздыхал, я послал бы его к черту со всеми его вздохами!

Филипп пожал плечами и понимающе улыбнулся.

— Не волнуйся, дорогой Курт! Впрочем, я нисколько не сержусь на тебя; для меня не тайна, что у тебя также были кое-какие намерения, а может быть, даже и надежды, только вот я некстати приехал. Мне искренне жаль, что так вышло; ведь мы друзья детства, но в таких случаях… право решать принадлежит единственно девушке, а я пользуюсь у нее предпочтением… Боже мой, ведь я в этом не виноват!

Каждое его слово было полно злорадства, но на этот раз Курт остался спокоен. Он смотрел на Филиппа, с таким невероятным самомнением, с фатовской улыбкой и сладкой, томной миной заявившего: «Только я некстати приехал!», и ему вдруг стало ясно, что его страх был лишен всякого основания. За этого человека Инга Лундгрен не могла выйти. Поэтому Курт громко расхохотался.