Чтение онлайн

– Кстати о собаках, - оживился Попов.
– Это прямо умора: вчера приходит ко мне некая дама и просит посмотреть ее пса на предмет редкого психического заболевания вроде шизофрении. Я говорю: что с собачкой, скажите толком? Она отвечает: разговаривает животное, это же парадокс.

– Она сама, то есть твоя дама, наверное, не в порядке.

– Это также не исключено. Вот схожу сегодня к ней, и все будет ясно как божий день. Тебе, между прочим, тоже не мешало бы прогуляться, может быть, сделаешь мне компанию? Все-таки говорящие собаки это тебе не спичечный коробок...

Мячиков нехотя согласился, и они отправились со двора.

За двое суток ноябрьской, особо отвратительной непогоды все улицы Коровинской слободы, включая и вроде бы мощеную улицу Карла Либкнехта, сделались положительно непроезжими, точно кто их нарочно перекопал, и пешеходы, как если бы они поголовно страдали болезнью Паркинсона, совершали сложно-нелепые телодвижения, из страха завязнуть в густой грязи. По-прежнему шел дождь вперемешку с пушистым снегом, уже наметились сумерки, и до поры зажглись уличные оранжевые огни. Было зябко, причем зябко по-особому, по-ноябрьски, когда сырой холод дает ощущение телесной нечистоты.

Путь Мячикова и Попова лежал через заброшенный старый парк; по темному времени суток они бы обошли его стороной, ибо это место имело скверную репутацию, но до наступления ночи тут ничто не угрожало прохожим, разве что пачку сигарет могла отобрать компания босяков, и, даже увидев подозрительного субъекта, который копался в земле неподалеку от останков "чертова колеса", похожего на скелет огромного доисторического животного, Мячиков и Попов нимало не напугались, а Попов даже и пошутил:

– Вы, товарищ, случайно не клад нашли?
– спросил он и как-то опасливо ухмыльнулся.

Субъект молчал.

Вдруг проглянуло солнце, озарившее Коровинскую слободу золотистым светом, который показался мучительно неприятным в сочетании со светом уличных фонарей.

– Удивительное дело, - заметил Мячиков, - на это же самое солнце смотрел Александр Македонский тысячу лет назад...

Попов сказал:

– Ничего удивительного я в этом не нахожу.

– Напрасно. Все-таки, с одной стороны, солнце, а с другой, я и Александр Македонский, - это, знаешь ли, приобщает...

О связи времен они проговорили минут пятнадцать и в результате не заметили, как дошли.

3

Горница эта была замечательна тем, что как ее обставили году, предположительно, в тринадцатом, предвоенном, так уж обстановку и не меняли. В правом углу сумеречно светилась изразцами голландская печь, ближе к двери стоял высоченный буфер орехового дерева с четырьмя химерами по углам, между печью и буфетом примостилась бамбуковая этажерка, уставленная книгами и какими-то журналами с обветшавшими корешками, левую стену занял один диван, обитый коричневой кожей, похожей на старческую из-за сети мелких-премелких трещин, посредине горницы, как водится, стоял стол, покрытый белой льняной скатертью, интересно отыгрывавшей матовую белизну изразцов, над столом висел огромный оранжевый абажур, в простенке сияло зеркало, по древности дававшее замутненное отражение, а другой простенок был отдан отрывному календарю на 1924 год, к которому кто-то приколол булавкой бабочку "махаон". В горнице было свежо и сильно припахивало снадобьем от клопов.

Старуха Красоткина стояла возле стола в странной, картинной позе и говорила, пристально глядя в печальные, как бы утомленные глаза, которые просили то ли ответа на какой-то острый вопрос, то ли сочувствия, то ли ласки...

– Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли... Ты слышишь, Собакевич, угасли... Далее: уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно. Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну. Общая мировая душа - это я... я... Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря, и Шекспира, и Наполеона, и последней пиявки. Во мне сознания людей слились с инстинктами животных, и я помню все, все, все, и каждую жизнь в себе самой я переживаю вновь... Нравится тебе этот монолог, Собакевич?

Ответа нет.

Из подпола донесся тяжелый вздох.

– Или вот еще... Аграновский говорит: в твоей формуле перебор здравого смысла - в этом ее беда. Я знаю, ты старый большевик, но, прости меня, ты ни черта не понимаешь в молодежи!.. Вступает Белоус: брось, Лева... Перестань красиво говорить. Опять Аграновский: вот!.. Вот к чему привела твоя политика! Секретарь горкома комсомола - холуй и трус, который пляшет под твою дудку!.. Но я - я имею собственное мнение, и будь любезен его выслушать. Оппортунизм Белоуса и Жмелькова ведет стройку к гибели, к срыву всех планов, к катастрофе! Ты приехал сюда, как в свою вотчину, и хочешь навести свои порядки, но здесь стройка комсомола, а ты, кажется, вырос из комсомольского возраста! Белоус: комсомол был, есть и будет детищем Коммунистической партии... Комсомол - это Ленинский союз молодежи, и оторвать его от партии никому не удастся.

Из подпола снова донесся тяжелый вздох.

– Потом, если я не ошибаюсь, следует монолог Зяблика...

А как отлично дышится весной! Сегодня утром, например, лежа под одеялом, я вдруг необычайно ясно представил себе будущее человечества лет через двадцать пять. Безусловно, возникнут новые социалистические государства - сотни миллионов вчерашних рабов капитала освободятся и примкнут к нашей железной когорте! Нет, вы только на минуту вообразите, как изменится все вокруг! На улицах Москвы появятся небоскребы в двадцать... нет, в тридцать этажей!.. Комсомольцы того времени воздвигнут электростанцию в десять раз мощнее Днепростроя. На перекрестках будут совершенно бесплатно всем раздавать цветы, а из Хабаровска до Москвы можно будет долететь за десять часов!

Из подпола в третий раз донесся тяжелый вздох. Как только он растворился в темном, пахучем воздухе, послышался звук отпираемого замка и в горницу друг за другом вошли: Бидон в романтическом пиджаке, два его телохранителя, один из которых держал в руках букет роз, а другой пластиковый пакет, и милицейский лейтенант Селиверстов, участковый инспектор из Коровинской слободы. Старуха Красоткина сделала как бы фрунт.

– Ну, как поживает наш Даниил-заточник?
– спросил Бидон у старухи, глядя куда-то вбок.

Старуха в ответ:

– Вздыхает.

– Оч-чень хорошо.

Бидон прошелся по горнице взад-вперед.

– Вот что, мадам: со дня на день, а может быть, и с часу на час, сюда прибудет новый хозяин дома. Прошу любить, жаловать и оказывать всяческую обслугу. Про нашего пассажира - молчок, это само собой. Теперь с тобой, Селиверстов... Садись за стол и пиши дарственную бумагу.

Лейтенант сказал:

– Это дело надо проводить через нотариуса и жилотдел; милиция тут, как говорится, ни сном, ни духом...