Рудимент
Шрифт:
— Леви, ты идешь? — спросил Барков, берясь за мое кресло. Апостол посидел, ковыряясь в носу, затем захлопнул ноутбук и молча взялся за второе колесо.
— Леви, ты можешь остаться, — сказал я. — Вон там, впереди, поворот к шоссе. Мы пойдем направо, в город, а ты можешь дойти до заправки и оттуда позвонить Пэну. Телефон я тебе дам. Если хочешь, оставайся. Тебя заберут назад, никаких проблем. Скажешь, что мы выкрали тебя насильно…
— Я не уйду! — вместо Леви ответила Таня.
— А что там, в городе? — опустив взгляд, мрачно спросил Мессия.
— Ничего особенного, — сказал я. — Небольшой городок, я даже не припомню его название. Но оттуда рукой подать до Хьюстона, мы сядем в автобус, или возьмем такси.
— Такси?! У тебя есть деньги на такси?
— Есть немного, — смутился я. Не буду же я делиться с Леви, что на биржах крутятся несколько десятков тысяч моих долларов… — Сядем в такси и поедем в Хьюстон, сразу на телевидение. У меня с собой три трубки, все работают, и я знаю телефоны русских консульств.
— Так позвони им сейчас…
— Эй, Леви, разве ты не хочешь выступить перед журналистами? — Барков незаметно мне подмигнул. — У тебя появится верный шанс основать свою церковь!
— Кончай издеваться! — насупился Леви, но глазки его разгорелись. А еще он принялся чесать макушку, что всегда выдавало в нем радостное нетерпение.
— Никто не издевается! — поддержала Владислава Таня. — Я первая приду помолиться к тебе в храм. И Питер придет, и Барков.
— Ты не врешь? — Леви вконец разволновался. — Вы поможете мне основать Храм?
Я почувствовал холод под ложечкой. Никто из ребят не вспомнил мою лекцию на темы Дикого Запада, словно я не изощрялся добрых двадцать минут, не ломал перед ними язык. Очевидно, я, сам того не замечая, произнес какую-то запирающую формулу. Текст полностью стерся в их головах, да и в моей осталась лишь эмоциональная составляющая…
Страшно, страшно… До чего я докачусь? А вдруг мне понравится вести себя подобным макаром?
— Ну, конечно, — успокоил я. — Ведь мы же друзья. Мы непременно придем сами и приведем знакомых. Только с одним условием, Леви. У тебя в храме никто не будет говорить о смерти.
— Верно сказано, — подхватил Барков. — Ты будешь проповедовать только о жизни. Тогда мы будем ходить к тебе хоть каждый день! Но для этого надо поехать в Хьюстон и все рассказать. Про Сикорски, и Сью, и про всех остальных. Ну как, по рукам? — Бывший самоубийца протянул раскрытую ладонь.
— А я о чем расскажу? — спросила Таня. — Можно, я расскажу про Константина? Вы не знаете про Константина, а я знаю. Только я забыла, а сейчас вспомнила… — И она накрыла крохотной ладошкой корявую пятерню Баркова.
— Обязательно! — Я все никак не мог опомниться. Похоже, девушка не только избавилась от детских фобий, но стремительно восстанавливала разрушенные нити памяти. — Пожалуйста, Таня, расскажи обо всем! — Я протянул свою бледную руку и положил сверху.
Все это походило на дурацкий подростковый ритуал, но никто не смеялся. И мне было совсем не смешно. Кучка полоумных дерзнула замахнуться на асфальтового монстра.
— Идет! — решился Леви и опустил сверху розовую ладонь с обкусанными грязными ногтями. — Мы построим добрый Храм!
35. МИЛЫЙ ПИТЕР
….А знаешь, милый, я сегодня проснулась рано-рано, в необычном настроении. Я проснулась, долго смотрела в небо, не шевелясь, и поняла одну очень важную вещь. Я поняла, о чем тот японский фильм, что ты мне давал смотреть. Помнишь, ты еще говорил, что его смотреть нежелательно, потому что он специально одобрен и профинансирован в целях дезадаптации российских подростков, и все такое…
Но ты все равно выбрал его для меня, пусть и в урезанном виде, пусть и без некоторых реплик. Ты был прав: вначале мне ничуть не пришлась по душе стрельба и кокаин, и бездарное существование героев. Но сегодня я словно очнулась от сна. Я смотрела в небо и задавала себе вопрос: а сумел бы Питер меня застрелить, если бы мы попали вместе в такую передрягу? И я… Смогла бы я нажать курок, чтобы защитить от осьминога своего любимого человека?..
Я сегодня ночевала в поле, в огромном таком сарае без стен, где высокими рядами сложено прессованное сено. Я забралась на самую верхотуру, откуда так хорошо видно вокруг, и так прелестно пахнет, и хочется жить…
Боже мой, любимый, как хочется жить, сказала я себе и немножко поплакала. Но плакала недолго, потому что вопрос очень важный, и мне непременно надо было на него ответить, прежде чем спуститься и пойти в полицию. Да, я решила сдаться, хотя теперь и не уверена, что быстро попаду к мамочке…
Я решила сдаться не потому, что испугалась или устала. Бояться мне нечего, потому что страшнее им меня ничем не напугать, а уничтожить себя я могу в любой момент, без посторонней помощи. Мне крайне важно ответить на вопрос, и после него я перестану сомневаться.
Мы так много спорили с тобой, ты говорил, что Америка — это страна зажравшихся, чванливых людей, которые никого не уважают, кроме себя, которые помешаны на ток-шоу, бургерах и газонокосилках. А я обижалась, я и сейчас считаю, что моя страна, она самая лучшая. Но сегодня утром я открыла глаза, когда еще не погасли звезды, и догадалась, в чем тут дело. Я поняла, почему Яманэ и его подружка совершали все те дикие поступки, и почему они так хотели услышать песни рыб. Ведь песни рыб — это то, что осталось от любви.
Я слишком сильно думала и переживала только о себе. А когда переживаешь за себя, перестаешь слышать и видеть все вокруг. Так и остальные люди. Они шуршат в своих норках, таскают в них бумажки, кусочки тряпок, зернышки и не слышат, как сзади на них наступает асфальтовый спрут. Он ползет и ползет, выкидывая впереди себя железные дороги, провода и бетонные плеши аэродромов. Он заставляет нас бегать все быстрее и быстрее, потому что, если заснуть, то тобой позавтракают.
А когда зверюга настигает нас, становится слишком поздно, рыбы уходят или ложатся навсегда на дно, и песню их уже не услышать. Я правильно поняла, Питер?