Чтение онлайн

– Переводчик магдиевский звонил. Говорит, шеф готов дать еще одно эксклюзивное интервью по сенсационному поводу. Я говорю – не получается пока, а он резину тянет. Пустой какой-то разговор.

Офицеры пожали плечами.

В двухстах с лишним километрах на юго-восток, в спецкомнате связи Казанского кремля, Магдиев и переводчик аппарата президента Сабит Муллануров выжидающе смотрели то друг на друга, то на дверь. Через несколько секунд она распахнулась, и в комнату ворвался совершенно непохожий на себя от восторга Гильфанов. Он воскликнул:

– Есть! Булат-абый, мы его взяли! Сабитка, тебе пряник и поцелуи всего техотдела.

Муллануров заулыбался. То, что Кармайкл не прервал связь на двадцатой где-нибудь секунде, когда разговор совсем изжил себя, а провисел на неощутимой линии время, необходимое поисковикам для прыжков по волнам, узлам и спутникам, было личной заслугой двадцатитрехлетнего переводчика.

– Кота не тяни, – попросил Магдиев. – Где он?

– В Марийке все той же. Авиационная база в Савватеевке, полчаса тихого лету. Соответственно, суета с переброской техники в Самару, Ульяновск и Кумертау – танцы для отвода глаз.

– Правда, значит, боевой журналист. На переднем крае k"on saen 22 , – сказал Магдиев. Потом добавил: – Я ж говорил, не в Башкирии. Не совсем Равиль, tege, скурвился.

– Башкирия, может, получше была бы, – заметил Гильфанов. – Час подлетного времени сверху – на все бы нам хватило.

– Сидеть, f"al"an-t"og"an, не будешь, и этого хватит. Командуй давай.

Гильфанов накрыл левой ладонью лоб, правой козырнул и побежал командовать.

Эскадрилья Kite поднялась в воздух через два часа. По данным спутниковой разведки, технику с блокпостов административной границе татары отвели – в том числе и со скандально известной «Точки плача», где случился инцидент, в странах третьего мира с восторгом прозванный сопливым. Поэтому Коули решил не отвлекаться на мелочи, а сразу атаковать резиденцию Магдиева: подавить возможное сопротивление огнем с вертолетов, выбросить филовских ребятишек из X-force, а они уже разберутся, кто из бросивших вызов мировой цивилизации доживет до международного трибунала, а кто пропадет без вести при штурме. На всю операции, с момента взлета до сигнала к вторжению, переданного колоннам миротворцев, застрявшим на границах Татарстана с Марий Эл и Ульяновской областью, Коули отводил пять часов.

Серьезных помех перелету Коули не ждал: ни авиачастей, ни подразделений ПВО, способных перейти на сторону сепаратистов, в Татарстане просто не существовало. Единственным исключением мог считаться полумифический комплекс противовоздушной обороны в массиве Саратау, которым предполагалось замкнуть российскую «цепочку спокойствия», тянувшуюся с Европы за Урал. Но он, во-первых, так и не был достроен, во-вторых, зона его ответственности начиналась на сотню километров восточнее. А безопасность территории, которую в броске предстояло покрыть «коршунам», с советских времен обеспечивала как раз база в Савватеевке.

В любом случае, полковник приказал майору Хендерсону, командовавшему эскадрильей, быть предельно осторожным и идти на сверхмалой высоте – благо, топографическую карту местности навигационные компьютеры вертолетов скушали заблаговременно (Коули предпочел бы лично участвовать в боевой операции, но это ему строго запретил сам президент Бьюкенен).

Арчибалд Хендерсон, прошедший с полковником Афганистан и Ирак, спорить не стал – и вот уже пятнадцать минут с интересом наблюдал, как под головной машиной стремительно проносятся исчерканная дорогами лесостепь и редкие деревушки, жители которых, пригнувшись и зажав уши руками, провожают взглядом едва не чиркнувший по затылку клин черных вертолетов.

На шестнадцатой минуте стрелок Джадсон воскликнул: «Вижу цель!» Хендерсон, перебравшись поближе к нему, рассмотрел вполне трагикомическую картину: на крутом холме, поднимавшемся за резким поворотом автодороги, вразброс стояли несколько допотопных гаубиц, возле которых суетились пятнистые солдатики.

– Атакую? – крикнул Джадсон.

– Погоди! Чуть ближе подойдем, – ответил Хендерсон.

Но тут татары, явно струхнувшие при виде надвигающейся винтокрылой смерти, открыли огонь, не дожидаясь ее приближения. Хендерсон поморщился, когда дульные срезы гаубиц распахнулись лепестками прямо в лицо майора. Снайперов местная артиллерия явно не воспитывала: снаряды рванули футах в ста-двустах от носа передней машины, причем ярдов на пятнадцать выше уровня, на котором шли Apache. Вертолеты слаженно выполнили маневр уклонения – так, на всякий пожарный. Никакого вреда разрывы не принесли, лишь оставили после себя гигантское полотнище веселенького розоватого дыма, постепенно спускавшееся к земле. У Арчи даже возникло подозрение, что снаряды были не боевыми, а шутейными – может, для салюта готовились, да не получилось. Артиллеристы, увидев такое дело, бросились в стороны и удивительно ловко, как тараканы на свету, попрятались по вырытым в земле щелям. Джадсон скосился на Хендерсона. Майор улыбнулся в камеру, закрепленную на шлеме стрелка, и сказал: «Давай». Джадсон вдавил кнопку пуска ракеты «воздух-земля» – она снялась с подвески и с оглушительным шарканьем ушла к гаубицам. Вертолет сильно качнулся – а в следующую секунду вошел в розовое полотно. И обвалилась тишина.

Татарстан.

26 июля.

С конца 50-х годов КазхимНИИ являлся головным институтом Советского Союза по созданию средств индивидуальной защиты кожи. Этот не самый большой секрет страны был официально раскрыт в начале 90-х, когда утечка мозгов с последующим их превращением в неквалифицированные руки, переносящие огромные клетчатые сумки, приобрела необратимый характер. Распространилась утечка и на отдел нестабильных газов, персонал которого новые времена проредили эффективнее чумы и «дела врачей» вместе взятых. Но грифа секретности с отдела и всех его разработок печальная эмиссия кадров не сняла. «Нестабильники» продолжали тихо работать, не считая ран и не считаясь с переселениями, сдачей площадей в аренду левым офисам, затяжной невыдачей зарплаты и выдачей ее гречневой крупой, валенками и жестяными фонариками. А бывшие сотрудники упорствовали в грехе неразглашения не то по привычке, не то не видя смысла в болтливости – даже Саня Пузенко, которого принципиально неработающие фонарики вместо зарплаты разозлили настолько, что чистокровный хохол умудрился уйти из института аж в самый Мюнхен – причем по «еврейской» программе, причем невзирая на бессрочную «секретку» и внушенную папой-партизаном нелюбовь к немецкому языку и стилю жизни.

К рубежу тысячелетий отдел подошел, располагая двумя с половиной сотрудниками. Половиной, а заодно еще восемью незаполненными вакансиями, служил замдиректора института Артур Шарагуньский, кандидатская диссертация которого, написанная в 1979 году, и стала причиной организации отдела – его создание, как и назначение 24-летнего аспиранта Шарагуньского, не успевшего даже защититься, было оформлено специальным решением военно-промышленного комитета при Совмине СССР. ВПК так и не дождался конкретной отдачи своих вложений в казанского аспиранта. Отдача начала оформляться как раз за рубежом тысячелетий – и именно тогда на институт снова закапало бюджетное финансирование. Доктор Шарагуньский перестал задумываться о возможности поддержать науку с помощью варки синтетических наркотиков (на чем, кстати, погорели два практиканта из химико-технологического института, которых замдиректора записал в бесперспективные на третий день стажировки) и навалял огромную заявку на грант в Минпромнауки. Ответ пришел своими ногами, и не из федерального министерства, а из республиканского КГБ. Ответ, имевший рыжие усы, бесцветный взгляд и скупую, но обаятельную улыбку, назвался Ильдаром Гильфановым, задал несколько вопросов, свидетельствующих о том, что чекист имеет практический склад ума и заявку прочитал довольно внимательно. А потом объяснил, что Минпромнауки на ближайшие три года лимит грантов перекрыло, а потому в ближайшее время НИИ получит отрицательный отзыв на свое письмо. Но на всякий случай замминистра, курирующий оборонные проекты, перебросил письмо Артура Вениаминовича в ФСБ – чтобы то в своем отзывчивом и равнодушном стиле убедило ученых не расстраиваться и выучиться ждать.

Шарагуньский не успел вспылить: рыжий чекист сообщил ему, что скупые возможности бюджетного финансирования давно научили государство в особых случаях, имеющих особую важность для страны, изыскивать серьезные внебюджетные источники. Замдиректора НИИ прошел слишком много труб и воды – и известно, какая вода идет через эти трубы, – чтобы повестись на столь грубую лесть. Но против вопроса «Какая сумма и в течение какого времени вам необходима?» он устоять не мог. Шарагуньский, конечно, нашел в себе силы сначала удвоить в уме сумму, которую собирался просить у министерства, потому что чекистов не жалко, а Марат и Татьяна Валерьевна, вынесшие несколько лет без зарплаты, могут не перенести понимания того, что когда зарплата есть, но маленькая, жить почти так же трудно. Сил хватило и на то, чтобы с тоской оглядеть пузырящийся линолеум под рассыпающейся мебелью и поделить придуманную цифру на два и на три – потому что пошлют. И все-таки практически без паузы выдать наобум какое-то число, которое и должно спасти русскую демократию. А Гильфанов просто кивнул, уточнил, какой эффект и к какому сроку дадут эти инвестиции и попросил Шарагуньского открыть отдельный счет на собственную фирму («Как нет? Надо организовать. Не беспокойтесь, Артур Вениаминович, это несложно – и уж в любом случае вам помогут»), на который и поступят деньги.