Рубикон
Шрифт:
В центре острова разбили пурпурный шатер. В середине шатра поставили стол двумя ножками по одну сторону от линии центра, двумя ножками по другую. По краям стола высились два кресла: одно на территории Антония, другое на императорской земле.
Обе высокие договаривающиеся стороны, без оружия, в прозрачных туниках без рукавов, чтобы некуда было спрятать меч или даже кинжал, должны были встретиться в полдень в этом шатре.
Антоний прибыл первым и покорно ждал.
Император вошел легкой торжествующей походкой, вскинув златокудрую головку.
Беседа длилась до полуночи. Расстались довольные друг другом. Войска радостными криками приветствовали мир.
Клодия, стоя в толпе легионеров, толкала соседей в спину:
— Кричите, чтобы император избрал меня своей подругой! Громче, доблестные воины, громче!
Молодой центурион, паясничая, завопил:
— Бамбино! Сделай Клодии удовольствие! Женись на ней!
— Женись, женись! — закричали выстроившиеся по обеим сторонам реки когорты. — Тогда поверим вашему миру!
— Подари Марку Антонию внука!
— Да здравствует внук Цезаря и Антония!
Вожди стояли рядом на плоту. Антоний дружелюбно обнял Октавиана:
— Что ты скажешь, зятек?
— Я покоряюсь воле моих легионов.
Прощаясь, Антоний задержал в руке пальцы Октавиана и как бы вскользь бросил:
— Необходима диктатура, но коллегиальная. Второй триумвират — ты, я...
— И Марк Агриппа, — быстро вставил император.
— И Эмилий Лепид. Марк Випсаний Агриппа не имя для Рима.
— Лепид – пьяница.
— Э, мой друг, люди топят рассудок в вине, а Лепид черпает в нем мудрость. Он, пьяный, прямо гениален.
— Я согласен. — Октавиан посмотрел поверх головы союзника.
— Если ты мне будешь другом, — веско проговорил Антоний, — нам понадобится осел, чтобы везти наши грехи. Вдвоем мы всегда сделаем так, что Лепид останется виноватым, и Рим будет его клясть за все промахи триумвирата.
— Я буду тебе верным другом, как ты был Цезарю.
Антоний обрадовано расплылся в простодушной улыбке.
Глава четвертая
I
Великолепие южной осени одело Рим в пурпур. Пунцовые ветровые облака роняли в Тибр пламенеющие отблески, а вдали мягкие контуры лесистого Соракта расцветились темно–красным и золотым. В самом воздухе, чистом и солнечном, дышала крепкая свежесть вина и осени.
Квириты стекались на форум. Впервые за много лет властители Вечного Города вспомнили о воле народной. Триумвиры просили собрание народа римского утвердить их чрезвычайные полномочия для устройства дел державных. Рим стоял на краю пропасти. Однако пока не находилось нового Квинта Курция, чтоб ринуться в бездну и этой искупительной жертвой спасти родной город, зато уже в течение полустолетия каждый доблестный квирит пытался столкнуть в разверзтую бездну соседа.
— Италия, как Кронос, пожирает своих детей. Пора прекратить братоубийственные смуты! — провозгласили триумвиры.
Зеваки плотной стеной оцепили улицы.
На форуме Романум двенадцать триб[ 40 ] Рима, разбитых по центуриям, выстроились приветствовать новых властителей мира. Все понимали – голосование не больше чем формальность. Воля народа римского давно предрешалась в палатках полководцев. Но поглазеть хотелось каждому. Крыши близлежащих храмов и домов, перекрытия портиков, окаймляющих форум, кишели любопытными.
40
Триба — буквально "племя". Граждане Рима были разделены по родовому признаку.
Львиный облик Антония, опухшее лицо Лепида, умное и злое, со странным противоречивым выражением безразличия и острой наблюдательности, детская миловидность наследника Цезаря привлекали всеобщее внимание.
Антоний и Лепид предстали на трибуне, облаченные в тяжелый пурпур и металл доспехов. Октавиан, тоненький, светлый, как солнечный лучик, стоял между ними в простой белой тунике. Он держался просто и с достоинством.
В народе шепотом из уст в уста передавали: "В древних книгах судеб человеческих начертано: родится Младенец и избавит Рим от смут. С воцарением Дивного Дитяти вечный мир и радость засияют на земле".
Набожный Меценат еще за несколько дней до народного собрания посетил всех гадателей. Этрусское золото открыло римским жрецам истину, скрытую в грядущем. Вещим Девам Сивиллам Марк Агриппа сам отнес половину мутинской добычи.
Однако голосовать он не собирался. Воины не вмешиваются в дела гражданские. Агриппа наблюдал. По его знаку переодетые рабы Мецената бросали под ноги Октавиану розы и вопили славословия.
Растроганный любовью народной, сын Цезаря, отвечая на приветствия, очаровательно улыбался. Какая–то женщина в умилении всхлипнула.
Агриппа невольно подивился актерскому таланту своего друга. Каждый жест, каждая улыбка были точно рассчитаны. Октавиан знал римскую толпу и уже прочно вошел в роль.
Гул приветствий вывел пицена из задумчивости.
Взявшись за руки, триумвиры глубоким поклоном благодарили народ римский за доверие. Целуя священный меч Ромула Квирина,[ 41 ] они присягали не обмануть надежды Вечного Города.
— И Италии! — выкрикнул Октавиан. Клиенты Мецената грянули:
41
Ромул Квирин — мифический основатель Рима и первый царь (VIII в. до н.э.).
— Аве Цезарь!
Толпа восторженно подхватила. Рим уверовал в Божественное Дитя.
II
Грозди винограда сияли в золотой чаше. Домашний сыр был подан по–деревенски на узорных листьях, но сквозь темную зелень мерцали массивные тарелки кованого золота. Персики благоухали в переливчатых вазах Мурены, а маленькие изящные чашечки прозрачного нефрита хранили засахаренные финики из Африки.
За столом, накрытым на двоих, было больше лакомств, чем сытных блюд. В узкогорлых причудливых кувшинах ждали вина, легкие и приторные; повсюду благоухали живые цветы, щедро разбросанные по тонкой скатерти из шелковистого египетского льна.