Чтение онлайн

Октавиан вертелся в седле, сбивал листья, ежеминутно оглядывался, любуются ли им легионеры. Наконец, уронил свой хлыстик.

— Антоний, подними.

Антоний молча поднял. Через несколько минут мальчик снова упустил хлыстик.

— Антоний!

Цезарь быстро сам поднял злополучный хлыстик и заложил за пояс.

Остаток пути триумвир ласково расспрашивал Антония об его домашних делах и успехах его дочери Клодии.

Октавиан возился с медвежонком. Уложив зверька на подушки, завязывал бант.

— Сколько рядов в македонской фаланге? — неожиданно спросил Цезарь. — Я забыл что-то.

— Македонская фаланга, строй пехоты, введенный Филиппом Хромым, отцом Александра...

— Я это помню, — недовольно перебил Цезарь, — интересно знать, сколько воинов в этой фаланге?

— С непобедимой фалангой доблестных македонцев Александр разбил персов и женился на их царевне—красавице Роксане. Она полюбила юного героя. Кроме нее у македонского царя было триста жен...

— Иди сюда. — Цезарь достал школьные записи своего наследника. — Это что за чертеж?

— Укрепления какие—то.

Гай Юлий укоризненно покачал головой:

— Это не укрепления, а чертежи осадных машин. Ты не сам чертил?

— Сам.

— Лжешь. Все обозначения сделаны не твоим почерком.

— Агриппа чертил.

— И уроки за тебя учил он?

— Помогал.

— Если б он помогал, у тебя хоть что-нибудь в голове осталось бы. Просто он за тебя все делал. Тебе не стыдно?

Октавиан молчал.

— Бери меч, ты же говорил, что ты первый по рубке мечом.

— Агриппа первый по рубке, а я совсем не умею. Меня не заставляли.

— Очень хорошо! За два года в школе ты научился лгать, читать идиотские книги вроде "Андромеды", писать глупые письма своему дураку Агриппе...

— Агриппа первый ученик по всем предметам, а не дурак! — обиженно крикнул Октавиан.

— Умный и порядочный мальчик с такой дрянью, как ты, дружить не станет. — Цезарь говорил сдержанно, но эта сдержанность была зловещей. — Я сегодня же поблагодарю начальника школы за твои успехи. А Агриппу велю бить палками перед всем строем за подлог и обман!

— Нет, нет, он же не виноват! Я больше не буду! Никогда не буду! — Октавиан был так потрясен, что забыл заплакать.

— Твой друг поступил неправильно и будет наказан, — отчеканил Цезарь, — но я рад, что в тебе есть хоть капля честности, если не по отношению ко мне, то к товарищу. А почему ты позволяешь себе оскорблять моих друзей?

Октавиан робко вскинул ресницы у виновато улыбнулся.

— Как ты обращаешься с Антонием? "Подай, принеси, подними..." Антоний не раб, не вольноотпущенник, а мой самый близкий и старый друг. Он спас мне жизнь в бою с пиратами! Я удивляюсь его терпению.

— Я не люблю Антония.

— За что? За то, что он так умен и тактичен и делает вид, будто не замечает, как плохо я тебя воспитал? А Гирсий? Легат, убеленный сединами, дважды консуляр. Как ты с ним разговаривал? Он тебе, как ребенку, принес этого зверька, а ты даже не встал. Седой, прославленный в боях воин стоял, а ты, паршивый, трусливый мальчишка, говорил с ним развалясь на ложе, да еще заложив ножку за ножку и подрыгивая ими. Мне было стыдно! Ни чувства пристойности, ни уважения к старшим, ни смелости. Все пороки раба в моем сыне! Марцелл прав: такие люди, как ты, нуждаются в плетке. Но мне было противно, думал, ты поймешь сам. Я предчувствую, победит Помпей! У него есть сын, и какой! Секст Помпей не побоялся за дело своего отца выйти на бой со всеми моими легионами, лучшими легионами Рима! А мой сын? У меня нет наследника...

— Ты не можешь любить меня, я тебе чужой, — прошептал Октавиан. Он знал, что его приемный отец не выносит этого напоминания.

Цезарь резко обернулся:

— Ты мне больше чем родной! Даже в мою покойную дочь я не вложил столько тепла, забот и нежности. — Он взволнованно прошелся по палатке. — До сегодняшнего дня каждое твое желание исполнялось, как закон Рима. — Он заложил руки за спину и остановился перед племянником. — Ты видел армянское посольство Тиграна? Помнишь, толстый такой? Так вот, в Рим царям Востока въезд воспрещен. Я принял его в Байях и не пригласил сесть за стол. Я ел сырую медвежатину с британскими вождями, пил желудевое пойло с германцами и галлами, но с Тиграном не захотел делить хлеб. Стоя в дверях, армянин отвечал на мои вопросы, и не потому я унизил его, что он варвар, а потому что он подл. Раболепный и приторный перед нами, этот Тигран казнил в Армении пятьдесят тысяч своих подданных. И ты растешь не римским героем и не наследником моих замыслов, а мерзким восточным царьком. Жестокий со слабыми, трусливый перед сильными. Такого сына мне не надо! Я не доверю Рим лжецу и трусу! — Цезарь вышел.

Ручей журчал, глубокий и быстрый. У самого берега, подмыв корни прибрежных ив, образовалась заводь. Она поросла водяными лилиями и кувшинками.

Октавиан отдернул ногу и, сжавшись в комочек, приютился у обнаженных корней.

— Вода холодная. Лучше подождать, пока солнце встанет и нагреет. Утопиться приятней в теплой воде. И днем не так страшно.

Умереть он решил с вечера, но Цезарь долго не тушил светильника. Выскользнуть незаметно было невозможно. А ночью идти один в темноте Октавиан побоялся... Если б Цезарь попросил прощения, можно было бы не торопиться. Октавиан долго всхлипывал, но его приемный отец не шелохнулся. Пришлось заснуть.

— Жить дальше не стоит. — Мальчик снова попробовал воду ногой. И хоть солнце встало, вода была по-прежнему холодной. — Подожду!

Топиться ему уже не хотелось, но он твердо решил проучить их всех. Обидеть такого маленького и за что? Подумаешь, не учился. Сами же в каждом письме просили не утомляться, беречь здоровье, а теперь несчастный ребенок виноват.

— Назло утоплюсь.

По стародавней привычке Авл Гирсий поутру сам купал своего коня. Лошадь фыркала и не шла в воду. Легат нагнулся и увидел маленькое существо, распростертое в траве.

— Что тут? Нимфа ручья или добыча?

— Прости меня, я грубил, был непочтителен к твоим сединам, я умираю.

— Октавиан! — изумился старик. — Как же ты попал сюда? Наверное, что-нибудь напроказил! Проси прощения. Все уладится.

— Не хочу! Он никогда, никогда, никогда раньше не кричал на меня. Не вернусь. Умру. — Октавиан рванулся к ручью, но Гирсий перехватил его.

— Не хочешь домой, идем ко мне. Сейчас затрубят зарю.

— Я не могу идти мимо всех легионеров вот так. — Мальчик стоял босой, нечесаный, в разорванной ночной рубашонке