Чтение онлайн

Покинутый всеми, триумвир один защищал штандарт. Ород приказал парфянам отойти.

— Марк Лициний Красс! — крикнул он. — Презренные азиаты, которых ты клялся уничтожить, не нападают толпой на одного. Сражайся со мной!

Красс сделал быстрый выпад, но Ород увернулся и, вскинув высоко меч и быстро вращая им, стал теснить врага. Парфы окружили вступивших в поединок вождей и не подпускали римлян на помощь их полководцу.

Ород был ранен. Из разрубленной щеки струилась кровь. Он остановился перевести дыхание. Красс, изловчившись, хотел нанести смертельный удар головой под ложечку, но Ород изо всей силы ударил триумвира по согнутой шее мечом. Голова римлянина покатилась. кто-то из парфянских удальцов подхватил трофей и воздел на пику.

С гиканьем и торжествующими воплями ринулись дети пустынь на остатки римских войск. Завидя голову триумвира, плывущую на пике над морем узорных покрывал парфян, последние квириты сдались.

Торжество победителей было полным. Впервые за сто лег Рим узнал вторые Канны — решительный разгром и поголовное уничтожение армии.

Лошадки, не понукаемые всадниками, бежали мягкой ровной рысцой. Вокруг зеленели покрытые лесом горы Пицениума. Долина, где пролегала дорога, дышала свежестью и тишиной. Летний зной давно миновал, и молодая, по-осеннему яркая трава поднималась из лона отдохнувшей, омытой августовскими ливнями земли.

Лонгин Кассий приехал в этот затерянный уголок Италии к своему приятелю Скрибонию Либону отдохнуть, да заодно и собрать кой-какие долги. Либон задолжал еще его отцу, и теперь молодой воин считал вполне уместным напомнить забывчивому владельцу необъятных латифундий об этих векселях. Конечно, не в первый же день приезда.

Они долго ехали молча, наконец Кассий заговорил о трудностях похода:

— За отступление не дают лаврового венца, но, уверяю тебя, отступить в порядке к сирийской границе во главе толпы перепуганных насмерть, искалеченных, измученных людей потребовало не меньше мужества, чем иные победы. Парфы преследовали нас. Новобранцы еще издали, завидя врага, поднимали вой, плакали, кричали "мама", цеплялись за своих дружков. Я распределил их между старшими товарищами и велел каждому ветерану защищать своего сопляка. Малыши приободрились, легионерам стало совестно трусить перед ребятишками. Паника улеглась, а когда мы добрались до Сирии, я бросил против парфян вспомогательные отряды. Впрочем, парфы и не думали нас гнать дальше. Их непобедимость кончается вместе с пустыней. — Кассий опустил поводья.

— Западни можно было бы избежать, но у нас в Риме каждый чесоточный мешок с деньгами мнит себя Александром Македонским, и вот результат.

— Повсюду скорбь, — осторожно заметил его спутник. — Узнав о гибели Красса и нашей армии, Цезарь плакал навзрыд, как дитя...

— А в душе смеялся над вами. Смерть Красса расчистит ему путь. Поражение на Востоке подчеркнет успехи на Западе.

— Ты несправедлив.

— Просто я его лучше знаю, чем ты.

Скрибоний промолчал. Он не считал пристойным спорить с гостем.

Кудрявые стада барашков спускались к водопою. Патриций с любовью окинул взглядом свои отары. Недавно его будущий зять Секст Помпей, сын триумвира, прислал своей невесте из Иберии две дюжины чудесных тонкорунных овец.

— После суровых нагорий Иберийской земли овцам немного жарко в мягком тепле нашей Италии. — Либон озабоченно сдвинул мохнатые брови. — Но за ними хороший уход.

Кассий не слушал. Он напряженно вглядывался. Скрибоний с трудом повернул короткую шею и, побагровев от натуги, гаркнул:

— Разнять!

— Погоди, — остановил его трибун, — хорошо дерутся.

Возле дороги двое пастушат ожесточенно колотили друг друга. Один, высокий сухопарый подросток, с ниспадающей рыжей кудлатой гривой, старался градом ударов свалить с ног своего противника, маленького смуглого крепыша. Мальчик искусно защищался. Увертливый, мускулистый, он то подпрыгивал, то наступал сам. Блондин начал пятиться, но малыш сильным толчком головы в грудь опрокинул его и, вскочив на поверженного, быстро заработал обоими кулаками.

Кассий расхохотался:

— Так его! Так!

— Отпусти! — крикнул Скрибоний Либон.

Черноволосый пастушонок оставил жертву и подбежал к всадникам. От борьбы он разрумянился, и смуглая мордашка рдела, как спелое круглое яблоко. Кассий не сводил с ребенка восхищенных глаз.

— Опять, Агриппа, безобразничаешь, — сурово прикрикнул хозяин.

Потупясь, мальчик ничего не отвечал.

— За что ты его так? — Кассий швырнул золотой. — На! За победу!

Пастушонок на лету поймал монету и все так же молча заложил за щеку.

Либон слегка пощекотал провинившегося хлыстом.

— Трибун спрашивает — отвечай!

Агриппа упрямо молчал.

— Ну? — Хлыст задвигался энергичней.

— Не гневайся, господин! — Старый, лохматый, как нестриженый баран, пастух, весь коричневый от солнца и ветра, заслонил ладонью от бьющих в лицо лучей слезящиеся глаза и умоляюще взглянул на хозяина. — Германец пнул ногой котную козочку. Агриппа налетел на него... Ну, виданное дело, козу с козлятами во чреве бить? Варвар, ни людей, ни скота не жаль... Чужие ему здесь все...

— А ты хозяйское добро бережешь? — Кассий засмеялся. Острые зубы зло блеснули между узких сухих губ. — Мне б такого раба! Либон, продай мальчишку!

— Это не раб. Он работает по своей воле.

— По своей воле? — насмешливо удивился Кассий. — Да разве есть в Италии люди, что работают на других по своей воле?

— Отрабатывает долг!

— Нет, хозяин, — неожиданно перебил Агриппа, — долг я уже отработал, а теперь работаю за три обола в месяц!

— Ладно, не учи!

— Зачем тебе этот маленький наглец? Неужели рабов не хватает?

— Давно ты не был в Италии. По закону Юлия одна треть рабочих в латифундиях должна набираться из свободнорожденных нищих. Понимаешь, пока их отцы удирают от парфов, я обязан давать заработок этим дармоедам. Ступай, Агриппа. Чего стоишь как вкопанный на дороге?

Мальчик не шевелился.

— Отдай, хозяин, мои три обола...

— Сказано, потом...

— Второй месяц потом...

— Прочь, ненасытная тварь! — Скрибоний поднял хлыст.

Агриппа съежился, но не отступал.

— Отдай, хозяин, три обола...