Рован
Шрифт:
— Это черное колдовство — ставить плиту прежде смерти. Если камнерез подтвердит, что тамкар сам ее заказал…
Яан споткнулся взглядом о пучок растений, заткнутый за медную решетку фонарика — точь-в-точь такой, как тот, что держала в руках слепая, нарисованная Шаммурамаш.
— Дай! Черт с ним, с похмельем.
Бранд догадливо протянул ему вонючий шарик. Крысяка покатал сефт на языке, и мир сразу же сделался выпуклым и ярким, словно в детстве. Накатила бесшабашность. Но храмовник уже пристально вглядывался в землю. Надгробия защищали от ветра, и между ними отчетливо сохранились маленькие следы. Ун Рабике поставил рядом для сравнения свою ногу — следы явно принадлежали женщине или даже ребенку, но глубоко вдавились в песок — словно их хозяин нес на себе непомерный груз. Следы вели к плите Энлиля и от нее, путаясь и налагаясь друг на друга.
— За ней!
— Собственно! — вдруг удивился Яан. — А с чего мы решили, что слепая и тварь вместе?
— Зеркало не лжет, я говорил. А если это тебя не убеждает — вспомни, где Сонька собрала жемчужины. Такие же, как в моем видении.
На окраине кладбища след почти исчез, затертый ветром, но подаренная сефтом ясность зрения позволяла без труда находить его снова и снова — в неприметной впадине за щеткой ковыля и полыни, возле отбросившего тень большого камня… Неровная цепочка вмятин уводила в сторону маяка. Бранд то и дело с тревогой оглядывался на заходящее солнце.
Сперва сделался резче обычный у моря запах гниющих водорослей, ракушек и соли, и только затем стал виден возле уреза воды наклоненный корпус. Корабль давно лишился мачт и глубоко зарылся в песок, вздернутую корму его освещали косые розовые лучи. Даже издали были хорошо различимы буквы из позеленевшей меди. Их сохранилось всего три: "Р…ан". След вел к кораблю.
Вблизи стало явственно видно, как поработали над барком непогода, время и, возможно, чьи-то жадные руки: позеленевшая обшивка из медных листов, наклепанных на дерево, почти везде была содрана… из провалов нутра ребрами выпячивались шпангоуты… задрались кверху сломанные бимсы… Закинув голову, Яан обходил барк со стороны моря, по отдельным уцелевшим кусочкам представляя, как же он был хорош. А теперь — не годился даже на дрова.
Совершенно ржавый якорь, разложив змеиными кольцами цепь, упирался лапами в песок. Ун Рабике споткнулся об него, когда Бранд произнес:
— "Рован".
Имя барка повторялось и над якорным клюзом, на этот раз на проржавевших заклепках удержались «о», "а" и «н».
— Что?
— "Рован", барк Энлиля.
— Оан!! — Крысяка тряхнул храмовника за плечи. — Ну конечно! Каллат «р» и «в» не выговаривала, да и мяуканье ваше… Рован!!!
— Не может быть…
Они стояли в тени перед ростровой фигурой, поддерживающей бушприт. Фигура была резана из темного дерева чуть выше, чем в рост человека, и даже сейчас сохраняла изысканную прелесть: хрупкая женщина со вскинутыми руками и напрягшимся телом, летящее платье и волосы… прямая шея, твердый подбородок… — и провалы выжженных глаз.
Стиснув зубы, мужчины разглядели шрам от ножа на открытой груди… синие чешуйки краски, сохранившиеся в складках платья… ямки на вороте и подоле, в которых кое-где уцелели жемчужины… след собачьих зубов пониже гладкого колена.
— Что будем делать?
— Сожжем. Рован, прости!