Чтение онлайн

От такой дерзости комбат обрел буро-красный цвет, только пустая кобура не давала ему возможности пристрелить зампотеха за неподчинение.

– Товарищ майор, я Вас отпускаю, – вдруг выдохнул комбат. – Если

Вы не считаете для себя нужным являться во время, то я Вас отпускаю до приказа. Только Вы его получите в другой формулировке.

– Да пошел ты, – не теряя самообладания, отреагировал Тарасов.
–

Не ты меня назначал, не тебе меня и снимать. Ладно, пошел я, ребята,

– окинул он нас взглядом и вышел.

Комбат, ругаясь и матерясь, вышел вслед за ним.

– В каждой роте для потех существуем зампотех, – продекламировал

Сенеда, и мы зашлись хохотом, разряжая напряженную в комнате обстановку.

В этот период моей бурной писарской жизни Катерина вновь решила меня навестить. Приехала она на три дня и, не связываясь с гостиницей, сняла на этот период комнату в частном доме у старой бабки. В ожидании приезда Катерины, я прожужжал все уши ребятам и

Костину.

– Ладно, ладно, – улыбался Костин. – Пойдешь на три дня, пойдешь.

И чтобы держал там марку за весь батальон.

В назначенный день рядом не оказалось никого из штаба канцелярии, и я, выписав сам себе увольнительную на три дня, ушел в город.

Непрекращающийся скрип пружин, обшарпанная деревянная стенка под высоким грязным окном, видневшаяся в проемы железных прутьев старой, наверное с довоенных времен, кровати, шепот бабки за стеной не могли остановить мой юношеский пыл. Я не замечал ничего вокруг, кроме любимой женщины. В редкие перерывы мы закусывали привезенной подругой из дома холодной курицей и вареной картошкой, запивали лимонадом или напитком "Байкал" и принимались вновь за любовные утехи.

– Бабка там кому-то говорит, что "эти уже два дня не выходят.

Кровать скрипит, не уснуть", – ткнулась мне в плечо Катерина, прибежав из туалета. – Говорит: "Только в туалет сбегают и опять", ты перестань за прутья кровати держаться, скрипит очень громко…

– Не бери в голову. Завидует бабка, – погладил я грудь девушки, отчего желание с новой силой вновь прилило к моим чреслам. – Иди сюда.

К концу второго дня мы первый раз вышли из избы на свежий воздух прогуляться и взять пару бутылок минеральной воды в магазине. На улице я столкнулся с одним из сержантов батальона.

– Тебя Костин искал. Рвет и мечет, – "обрадовал" он меня.

– Так я же говорил, что на три дня уйду. Невеста ко мне приехала.

– Ну, я не знаю. Ты бы зашел к нему… от греха подальше.

Возвращаться мне, конечно, хотелось, но не в часть. Я предвидел, во что мне выльется минутный заход в полк, и мы вернулись на уже привычную, скрипучую, старую кровать с большими набалдашниками по четырем углам.

– Иди в часть, а то будут неприятности, – начала меня уговаривать

Катерина. – У меня и так уже все болит, не сесть.

– Я туда еще успею, – хорохорился я, понимая, что неприятностей не избежать.

– Не надо, будет нехорошо, – не останавливалась она. – У тебя будут проблемы.

– Но у тебя же поезд только вечером.

– Я в кино схожу, в музей… Я потом опять к тебе приеду. Я же люблю тебя.

– Ну, если обещаешь приехать…

– Обещаю.

– Иди ко мне. Еще полчаса они потерпят, – обрадовался я обещанию подруги, даже не предполагая размера надвигающейся тучи.

Неприятности меня ждали в полном объеме. За несколько дней до этого, начштаба ввел обязательную регистрацию в журнале всех уходящих в увольнение с отметкой часа убытия и возвращения. Я, решив, что меня этот журнал не касается, конечно, ничего в нем не записал. Вот за этот-то пункт и зацепился разозленный Костин.

– Это не самоволка, – кричал он на меня. – Это "дизель". Ты бросил часть в тяжелое время.

– Товарищ майор, – искал я себе оправдание. – Но Вы же сами меня отпустили на три дня.

– Я? Покажи мной подписанную увольнительную записку. Где она? Где запись в журнале? Ты дезертир! Ты армию предал. Пока твои товарищи…

– Я не дезертир!! – крикнул я, перебив начштаба, вместо того, чтобы дать ему высказаться до конца.

– Что? – взревел Костин.

– Он прав, товарищ майор, – тихо, но твердо заметил Роман.
–

Дезертир тот, кто отсутствовал в расположении части больше трех суток, а он всего двое с половиной.

Костин разошелся длинной тирадой о врагах советской армии, временах Сталина и сожалению тому, что перестройка многое позволяет.

Его монолог был длинен и закончился фразой:

– Мне не нужны дезертиры и предатели. Поставьте этого солдата в стойло!! В стойло, я сказал!!

Чем выше поднимаешься, тем больнее падать. На том, чтобы меня с позором выгнать из канцелярии штаба батальона, Костин не остановился. Начштаба потребовал от Романа, как от секретаря комсомольской организации батальона, провести серьезный разбор моего поведения на собрании комсомольского актива. Строгий и принципиальный комитет комсомола батальона, состоящий из молодых и горячих, должен был решить мою дальнейшую участь как члена молодежной организации ВЛКСМ. Собрание проходило при участии заинтересованных и имеющих право на слово офицеров батальона. Было ли это театрализованное представление по заранее запланированному сценарию или экспромт, я не успевал разбираться. Участники сцены менялись один за другим. Говорилось о высокомерном отношении писарей к простым служащим, о свободном выходе в город, о привилегиях.

Вспомнили о нехождении в наряды и незнании воинской техники. Когда перешли к предложениям и прозвучало самое страшное – исключить из комсомола, у меня на глазах навернулись слезы. "Меня из комсомола?

За что? Я же всегда был активистом, знаменосцем. Меня постоянно награждали грамотами, дипломами. Я награжден почетным знаком. За что же? Как я смогу посмотреть в глаза друзьям, деду?" – мысли неслись в голове вместе с историческими кадрами о лишении звания коммуниста первых большевиков, о расстреле самых достойных в тридцать седьмом.

Мне казалось, что жизнь обрывается.

– Я думаю, что это будет слишком сильное наказание, – вставил свое слово командир роты, капитан Ковалев. – Строгого выговора с занесением будет достаточно.

– Капитан Ковалев предлагает ограничиться строгим выговором, – подхватил Роман.

– С занесением, – уточнил солдат-первогодка, явно старающийся выслужиться перед старшими.

– С занесением, – согласился комсомолец батальона. – Прошу голосовать.

Голосовали, как положено в советские времена, единогласно. Я был очень расстроен.