Романы
Шрифт:
Ян заскрежетал зубами…
Рванулcя… веревки лопнули, все державшие его разлетелись в стороны…
Ян быстро бросился к реке и с высоты берега рухнулся в волны…
Исчез под водою…
Образовался новый круг на реке. Восклицание общего ужаса отозвалось в диком лесу, за рекою.
Все обомлели.
Вдали, по течению быстрой реки, выплыл Ян – и не один: в объятиях своих держал он, казалось, Русалку с распущенными волосами.
Несколько мгновений кружится она на волнах, борется с быстриной… погружается снова…
Пенистые пузыри показываются на поверхности воды, лопаются с брызгом…
Река струится спокойно…
– Веди к Симовне! – восклицает вдруг Ива Олелькович.
– Свелся с ведьмою, сгинул и сам! Ах ты сила небесная! как волокла она его на дно! А он бился, бился, мотался, мотался! хотел урваться да выплыть…
– И вестимо! – произнесли со вздохом несколько голосов в подтверждение слов Тиуна.
– Иде же Симовна? – вскричал снова Ива Олелькович.
– Ну, хрестьяне, давай сюда Симовну! – подхватил богатырский конюх.
– Видать, господин богатырь, Симовна с печи не встает; коли изволишь, ступай сам к ней, в истьбу.
– Указывай путь! – сказал Лазарь.
Тиун пошел вперед вожатым, за ним ехал Ива Олелькович, за Ивой Олельковичем ехал конюх Лазарь, за конюхом Лазарем шла толпа хрестьян сельских; а за хрестьянами сельскими толпа обнаженных женщин с песнями.
Только что вступили они в село, Тиун зашатался, ноги его подкосились, он грохнулся на землю, глаза загорелись, но взор стал неподвижен.
Ива Олелькович и Лазарь, остановясь, дивились, что сделалось с Тиуном.
Толпа селян подбежала к нему.
– Злая болесть, злая болесть! – вскричали все и понесли Тиуна в его избу. На пути, подобно ему, упали еще два человека.
– Злая бблесть! – повторили все с ужасом и побежали во все стороны.
Ива Олелькович и Лазарь остановились одни посреди селения.
Подле ближайшей избы сидел на пристьбе старик, опершись обеими руками на костыль, он свесил голову, очи его были закрыты.
– Эй, дедушка! – вскричал Лазарь. – Покажи, где сидит колдунья Симовна.
Старик очнулся.
– Симовна? – сказал он голосом, который был трогательнее горьких слез. – Проклятая! Кому еще в ней треба? Извела своим разумом мое детище!.. ведьма сама!.. Не одарь – злая болесть перевела весь хрещеный люд!..
– Ну, дедушка, идь, указывай избу Симовны.
– Нету-ста, не иду!.. истьба ее на краю села: черный ворон укажет вам путь.
Лазарь поскакал вперед; Ива Олелькович за ним. На краю села, слева, стояла черная изба, отдельно от ряду, в ней были только два волоковые окна, как два глаза у Мурина; на крыше сидел и каркал ворон.
– Вот она, Боярин, – сказал Лазарь. – Изволь стучать в ворота, и в избу, коли изволишь, а я подержу коней.
Ива Олелькович слез с коня, отдал его и копье свое Лазарю, приблизился к избе Симовны и стал стучать в ворота мечом.
– Кто-с? – раздался хриплый голос из полуоткрытого окна.
– Яз! – вскричал Ива.
– Не время! – раздался голос ребенка. – Бабушка спит.
– Пускай! – вскричал Ива грозно. – Порублю мечом избу наполы!
Головка девочки высунулась в волоковое окно, взглянула на богатыря и опять спряталась, захлопнув волок.
– Пускай! – вскричал опять Ива. – Проломлю стену!.. усеку главу, проклятая!
Ворон прокаркал на кровле; ворота заскрыпели, скатились на вереях, как будто под гору, и ударились об стену.
Ива Олелькович вошел на тесный двор; потом влево, сквозь низкие двери едва пролез в темные сени; с трудом отыскал двери в избу, отворил, переступил порог.
– Кого божик послал? – раздался хриплый голос с печи.
– Яз! – отвечал Ива Олелькович.
– Поклонись, добрый молодец, мое дитятко, сватому божику, пресветлому образу!.. поклонись трижды до земли; табе здесь не час часовать, не год годовать, не век вековать; а принес тя божик спрошать про красную девицу да про молодую молодицу. Вестимо ли?
– Ни! – отвечал Ива Олелькович. – Поведай мне где теперь моя Мириана Боиборзовна?
– Ты гори, гори, красно солнышко, не скоро закатывайся, по залесью останавливайся! – проговорила старуха, закашлялась и потом продолжала: – Ты свети, свети, красно солнышко, доброму молодцу вдоль пути, светлый месяц поперек пути!..
Ехать тебе, дитятко, чрез море сытицы; у того моря берега крутые пшеничные; вокруг него растет травушка шелковая; а по тому морю вместо кораблика плавает чарочка серебряная; а море то ни переехать, ни переплыть; а можно чарочкою вычерпать да воздравие выкушать. А за тем морем, дитятко, держать тебе путь через гору песчаную; а на ту гору ни взойти, ни въехать, ни конному, ни пешему, ни коня ввести на поводе; а на той горе стоит бел шатер полотнян; в том шатре спит, почивает сам богатырь; а вкруг того шатра ходит, горюнит да сеет крупный жемчуг-слезки красная девица. Взойди ты на полугорье зарею утренней, на гору красным солнышком, к красной девице подкрадься добрым молодцом…
Дари ты красную девицу светлым каменьем и жемчугом, да шугайкой самоцветною, да увяслом аксаментным на золоте, зарукавьицем да перстнем с золотым венцом…
– Ну, ладно! – сказал Ива, очень довольный словами старухи. – Куда ж с двора? направо ли, налево ли?
– Налево, дитятко, добрый молодец!.. Ты гори, гори, красно солнышко, не скоро закатывайся, по залесью останавливайся, ты свети, свети, красно солнышко, доброму молодцу вдоль пути, а ясный месяц поперек пути!.. Носить тебе, добрый молодец, кунью шубу до земли, соболью шапку доверху, будь над тобой милость божья до веку!
Покуда старуха кончила речь свою, Ива Олелькович хлопнул уже дверью, вышел вон из избы, вышел на улицу, поднял ногою заснувшего на лугу Лазаря, сел на коня и поскакал налево, по дорожке, которая тянулась широким полем.
Лазарь за ним хоботом.
Скоро ли, долго ли, но Ива Олелькович доскакал до городских каменных стен, каких иному и на роду не писано видеть.
Вот богатырь приударил коня и пустился вихрем по улицам застенья [234] . Горожане, увидев его, со страхом разметались в стороны, скрылись в дворы; ворота заскрыпели, заперлись; стогны опустели; общий ужас быстро перелился по городу; только в конце улицы, упиравшейся в каменную ограду, еще видны были толпы сбежавшегося народа около железных запертых ворот. С криком ломился народ в них; но ворота не отпирались.
234
Посад, пригород.