Чтение онлайн

– За два?! – грозно воскликнул дядя. – Это ты, солдат отечества, лихой наездник, говоришь мне! А ну, гони свою клячу, чтоб через час там были! Гони!

– Антоша, да что ты, право… – начала успокаивающе Лидия Константиновна, но Аким уже стал нахлёстывать лошадь вожжами, и телега набрала ход.

– Другое дело! – закричал Антон Петрович. – Так держать! Зюйд-зюйд-вест, паруса по ветру!

Подпрыгивая на ухабах, телега неслась к сосновому бору.

Солнце взошло над дальним лесом и косыми лучами заливало засеянные рожью, овсом и гречихой поля. Ехать было свежо и не пыльно – ливень так промочил землю, что сейчас, четыре дня спустя, земля была влажной, а во впадинах дороги ещё стояла вода. По пути телега обогнала несколько крестьян, по-видимому идущих в лес драть лыко. Они снимали шапки и, желая здравствовать, провожали телегу долгими взглядами, загораживаясь руками от низкого, набирающего силу солнца.

Когда въехали в сосновый бор, лошадь пошла шагом, Антон Петрович поворчал, но, смирившись под давлением супруги, решил рассказать одну из своих известных всем историй, которыми он обычно коротал дорожное время. Истории эти были совершенно замечательные по своей простоте, ясности и тому особенному русскому юмору, суть которого, по мнению Романа, заключалась не в содержании, а в форме, то есть в искусстве рассказать в лицах на вид не очень-то и смешной случай. Антон Петрович владел этим искусством в совершенстве и поэтому рассказывал свои истории по многу раз. Их знали и любили все родные и знакомые, кухарки и конюхи, простые деревенские мужики и бабы. Действовали эти монологи безотказно, как бельгийские ружья: стреляя в слушателей зарядом задора и удали, они всегда попадали в цель, вызывая безудержный смех, хотя суть истории и даже манера исполнения была слышана уже десятки раз. И сейчас, когда Антон Петрович, вздохнув и как-то подобравшись, начал своим поставленным актёрским голосом:

– М-да. Помню, лет эдак двадцать назад на Воздвижение отправился я в этот бор пострелять рябчиков… – все повернулись к нему, затихнув в радостном ожидании, стараясь не улыбаться и делая серьёзные лица.

– Отправился, друзья мои, не слишком рано, эдак часу в девятом. Походил, поднял пару, но в то утро местная наша Диана благосклонна ко мне не была. Ну а у меня правило строгое: коли по паре подряд промазал – поворачиваюсь и иду восвояси. Так тогда и сделал. Иду, ружьё за плечом, настроение эдакое сатирическое. А кругом осень – сосны скрипят, трава пожелтела, небо хмуро. В общем – унылая пора, очей очарованье… Так вот. Иду и возле нашего камня вижу коляску, запряжённую парой. В коляске мужик почтенного возраста. Но не наш. И сразу я понял, что ждёт он свата – то бишь отца жениха, а сам он – отец невесты. А раньше в наших палестинах у селян был такой обычай – после того как сваху засылали к невесте и родители давали согласье, договаривались “бить по рукам”, то есть сваты встречались на Воздвиженье возле этого камня, били по рукам, распивали бутылку и разъезжались, чтобы в воскресенье играть свадьбу. Я подхожу, он шапку снял, поклонился. “Кого ждёшь?”, – говорю. “А, – говорит, – Степана Кузнеца”. – “А сам откуда?” – “Из Мокрого”, – говорит. “Ну что, – говорю, – согласны породниться?” – “Стало быть, – говорит, – согласны”. А сам, вижу, нервничает. Я спросил: “А что ты так весь дёргаешься, или боишься чего?” – “Да, – говорит, – хоть сваха-то и говорила про них ладно, а сам-то не видал”. Поэтому, значит, и нервничает. Ну, я его успокоил, сказал, что семья справная, люди работящие, богобоязненные, всё у них на своём месте. Только, говорю, сам-то Кузнец на ухо туговат. Так что ты уж говори с ним как можно громче. А то он, когда тихо разговаривают, не слышит и обижается. Ну, он меня поблагодарил, поклонился. Я пошёл. Миновал воон те три сосны, они тогда поменьше были, и прямо на этом месте встречаю Кузнеца. Гонит он свою лошадку, что твой Ганнибал, не жалея. Но меня увидел – остановился, шапку снял. Желаем, говорит, здравствовать. А сам весь так и сияет. В новом армяке, в поддёвке в красной плисовой, сапоги блестят. Здравствуй, говорю, Степан. Видел я твоего свата только что. Ждёт он тебя возле камня. Он так весь и задрожал, глаза блестят. Сват-то – мужик богатый, сразу видно. Начал меня расспрашивать. Я ему всё пересказал – и про коляску, и про лошадей, про дуги расписные. Но, говорю, Степан, есть одно обстоятельство. Сват твой – мужик справный, но только на ухо туговат. Так что ты ему говори погромче. Тогда и поладите. Кузнец шапку снял, поблагодарил меня и ну настёгивать. А я, неудачный охотник, встал вот так. И стал слушать…

Тут Антон Петрович сделал знак Акиму, тот остановил лошадь, дядюшка спрыгнул на землю, отошёл и встал чуть поодаль, благоговейно скрестив руки на груди. Слушатели замерли, губы их уже начали расползаться в улыбке.

– Стою вот так, кругом тишина, только сосны поскрипывают. А там вдали слаабо-слаабо бренчит Кузнецова телега. Но чу – остановилась. Доехал, значит, до камня. Опять тишина. И вдруг на весь лес…

Антон Петрович глубоким вздохом набрал в грудь побольше воздуха и стал кричать так оглушительно, громко и протяжно, с таким воодушевлением, что все сидящие в телеге закачались от смеха, а лошадь, как от выстрела, испуганно присела, оглядываясь и прядая ушами.

– Здорооооово!!!

– Здорооооовоооо!!!

– Как доехаааал!!!!

– Ничавооооо!!!

– Хороши лошааадки!!!!

– У тебя тоже хорошиии!!!

– Ну что, столкуимсиии?!!!

– Столкуимсиии!!!!!

– А сколько за девкой дааашь?!!

– Да не обииижуууу!!

– Две коровы дааашь??!!!

– Даааам!!!!

– Лошадь даааашь?!!

– Две даааам!!!

– Овечек даааашь?!!

– Дюжину даааам!!!

– Холстинки даааашь?!

– Дааааам!!!!

– Девка-то работящаааая???!!!

– Работащааааа!!!!

– Прясть да ткать умеет??!!!

– Умееет!!!

– А к моему-то пойдёёёт?!!!

– Пойдёёёттт!!!

– Сама-то не крива?!!

– Нееет!!!

– Не горбааата?!!

– Неееет!!!

– В церкву ходиииит?!!

– Хооодиииит!!!

– Сынов рооодиииитт??!!!

– Рооодииит!!!

– Ну а мы тоже не гооооль!!!

– Скоко лошадеееей?!!

– Двееее!!!

– Скоко короов?!

– Двееее!!!!

– Семья большая?!!!

– Семьдуууш!!!

– Сынов три?!!!

– Трииии!!!

– Баб три?!!!!

– Триии!!!

– Ну, по рукааамм?!!!

– По рукаам!!!

Антон Петрович кричал, раскрасневшись, присев, растопыря ноги и чуть разведя руки на манер орущего мужика. Он искусно изображал Кузнеца – истошным высоким голосом – и мокровского мужика – густым надрывистым басом. Сосновый бор гудел от этой переклички, слушатели смеялись изо всех сил.

– Антоша… Антоша… – хохотала, обливаясь слезами, тётушка.

Роман смеялся, упав спиной на сено.

– Ох, лихо мне! – причитала Аксинья, кончиком платка вытирая выступившие слёзы.

– Ах-ха-ха-ха!!! – заразительно хохотал Аким, откидываясь назад и скаля белые зубы. Лошадь косилась на них, беспокойно поводя ушами.

– Вот так-то старички шутили! – заключил Антон Петрович, садясь в телегу с довольным видом сделавшего своё дело человека.

– Антоша… Антоша, ты просто настоящий мучитель! – проговорила Лидия Константиновна, в изнеможении склоняясь к нему.

– Да что ты, радость моя. Я твой верный раб, сатрап и вассал! – весело бормотал он, целуя её хрупкие руки.

– Антон Петрович, вам цены нет! – Роман обнял дядю за плечо.

– Ох, потешили-потешили! Ах-ха-ха!!! – не унимался Аким, поддёргивая вожжи и трогая лошадь с места.

Телега дальше поехала по мягкой, устланной хвоей дороге. После соснового бора потянулся смешанный лес, постепенно перешедший в частый бесконечный березник. Дорога стала забирать вправо, березник опять сменился старым лесом, изредка пересечённым заросшими просеками. По одной из этих просек и пролёг путь.

Буйно разросшийся малинник обступил дорогу. Тётушка потребовала остановиться, и некоторое время все, кроме Акима, собирали мягкие прохладные ягоды.

Потом поехали дальше, женщины угощали мужчин из ладоней. Просека неожиданно оборвалась, лес расступился, и телега въехала на широкий скошенный луг. Залитый солнцем, обрамлённый могучей лесной стеною, он был необычайно красив. Это был знаменитый Бабий луг, принадлежавший некогда деревне Усохи, пятнадцать лет назад сгоревшей дотла. Теперь луг косили для какого-то Вениамина Пантелеевича Селивёрстова, проживающего в верстах двадцати отсюда.

– Ох, лепота-то! – покачала головой Аксинья. – Поди, годов пять не была здеся.