Чтение онлайн

— А вот английский шедуль-дневник, — указала девушка. — В нем я делаю записи того, что показалось мне на дню самым примечательным. Очень удобно, знаете ли: на всяком листочке имеется календарь с днем недели, и еще остается много места для записей. Желаете взглянуть?

— Мария Петровна, — тихо проговорил Решетников. — Да как же я смею-то? Ведь у меня, пардон, разумеется…

Он замялся и уставился в окно с крайне унылым видом. Однако даже и теперь, в столь, казалось бы, невыигрышном для себя положении, капитан не производил впечатления человека робкого. И уж во всяком случае — безоговорочно покорного судьбе.

— Да ничего предосудительного в том нет, — рассмеялась Маша.

Она изящно присела к столу, провела рукою по дневнику с бумагами — и внезапно похолодела в одночасье.

Из-под альбома с натюрмортами и пейзажиками, что она лениво набрасывала еще давешним летом в усадьбе и на берегу Листвянки под бдительным руководством искушенной в изящных искусствах баронессы, сейчас выглядывал край рокового для нее листа. Это была предсмертная записка Маши, та самая, что она столь опрометчиво писала третьего дня!

Девушка сделал судорожное движение, норовя запихнуть треклятую записку поглубже в стопку писчей бумаги и иллюстрированных листков-картинок событий недавних русско-турецких войн. Однако упрямый листок, видимо, уперся в жесткий край и никак не желал скрываться с глаз долой.

— Вот незадача… — ненароком вырвалось у Маши.

Она нажала сильнее, и целая стопка бумаги с конвертами тут же повалилась на пол. Вспыхнув от собственной неловкости, Маша виновато обернулась к капитану и развела руками: вот, мол, каковы же непослушницы эти упрямые бумаги!

Решетников тем временем уже давно отвел глаза от письменного стола, хотя и так было видно — ничего предосудительного для глаз молодого мужчины тут и впрямь не наблюдается. Теперь он обернулся на шорох бумаг. И вдруг капитан совершенно изменился в лице.

Его глаза сверкнули, пальцы лихорадочно сжали какую-то несчастную безделушку, оказавшуюся случайно в руке. И он медленно произнес:

— Кто это?

— Свисток-утушка, — простодушно ответила Маша, не понимая причины столь резкой перемены в капитане. — Вылепил его кучер Степка и внутрь поместил костяной шарик. Коли подуть, тут же засвищет.

— Кто это? — как сомнамбула повторил капитан.

И лишь теперь девушка сообразила, что Владимир Михайлович указывает на ее стол. Но, разумеется, не на злополучное письмо, которого он никак не мог разглядеть под стопкой писем.

Взгляд Решетникова был устремлен на маленькой портретик в овальной резной рамочке, что всегда покоился на краю Машиного стола.

Впрочем, вопрос, по всей видимости, был излишен. В нижнем левом уголке ясно выделялась каллиграфическим почерком выведенная надпись:

«Милому дружочку от любящей Амалии».

С портретика капитану улыбалась красивая цветущая женщина в роскошной шляпе со страусиным пером, нестрогом летнем декольте и с букетиком фиалок в руках.

— Это и есть… баронесса Юрьева?

Решетников завороженно глядел на портрет Амалии Юрьевой.

— Урожденная фон Берг, — добавила Маша откровенно недоумевающим тоном. Странное дело! И чего он привязался к баронессе?

Почти минуту капитан молчал. Лишь желваки на его скулах резко обозначились. Казалось, он совершал сейчас некую умственную работу, напряженную и трудную чрезвычайно.

— Мне необходимо сей же час быть на станции, — вдруг решительно сказал он. — Я кое-что вспомнил. Нечто срочное, по служебной надобности, и оттого в высшей степени неотложное. Прошу извинить меня, милая Мария Петровна. Честь имею. Простите еще раз.

Он резко развернулся и, даже не попрощавшись, быстро вышел из комнаты. Дробно простучали сапоги по лестнице, и через минуту девушка услышала, как в парадном хлопнула дверь. Маша судорожно сжала ладонь, рискуя измять портрет баронессы.

— Ничего… — прошептала она. — Я просто решительно ничего не понимаю.

И при чем, при чем здесь, спрашивается, Амалия Казимировна?

Примерно в то же время, разве что четвертью часа позже, в окошко телеграфиста на станции железнодорожного узла Рузавино просунулся грязный заскорузлый кулак.

— Эй, барин, слышь-ко?

Телеграфист поднял сонные глаза, замахал рукою:

— Ну-ка, ну-ка, не балуй!

Однако в следующую минуту кулак разжался, и на фарфоровую тарелочку лег маленький клочок бумаги. А следом высыпалась горстка монеток.

— Ох ты, горюшки-пригорюшки… Чего там у тебя?

Из-за загородки на телеграфиста смотрела бородатая физиономия в огромном волчьем треухе, надвинутом по самые брови.

— Барыня велела выслать эту… Риспонденцию, ага. Самой-то недосуг. А мы грамотке худо разумеем…

Телеграфист принял бумажку, сноровисто пробежал глазами текст — корявые каракули букв, помарки…

— Ладно, принимаю телеграфную корреспонденцию. Погоди маленько. Распишешься теперь.

— Только уж попроворнее бы, а, барин? Больно поспешаю, боюсь, успеть ба…

— Ишь, голова садовая. Это ж тебе не кобылу запрягать — телеграф, одно слово, — презрительно фыркнул телеграфист. — Сказал, жди — значит, жди. Вот тебе и весь сказ.

Спустя несколько минут детина выбрался из здания вокзальчика. Воровато огляделся и тут же пригнул голову.

К станции подъехал возок, и оттуда вылез молодой офицер в армейском полушубке с полевыми погонами. Молодцеватый и подтянутый, он привязал коня к столбу и легкой, пружинящей походкой быстро направился к зданию пристанционной конторы.