Чтение онлайн

– Добро, – поправился государь. – Кто вчера видел в степи конокрадов?

Толпа парфян не шелохнулась, потупив взоры, как и полагалось изгоям в присутствии государя.

Пастухи-парфяны отличались памятливостью, ибо по едва зримым оттенкам масти и нраву знали каждую лошадь в табуне, а стражники были зоркими, приметливыми и беспощадными, поскольку за каждого пойманного или убитого разбойного сакала и конокрада получали щедрую награду от хозяина, поэтому никогда не утаивали своих заслуг.

Но тотчас прискакал еще один, опоздавший стражник. Он спешился на ходу, протиснулся через толпу соплеменников и склонился над покойной. После чего боязливо оттянул косу, взглянул на затылок, и жилистая рука его задрожала.

– Кто этот мертвец? – спросил государь.

Парфянин приблизился на полусогнутых ногах и молча склонил голову – то ли не смел произнести слова, то ли сильно взволновался.

– Говори!

– Не знаю, господин...

– Я вижу, знаешь! Кто?

– У конокрада были косы, – выдавил стражник. – У этого... косы и борода.

Подобным образом выглядели жители побережий студеных морей, варяжи, что иногда наведывались в степи и уводили не по одной лошади – угоняли целыми табунами, перебив стражу и пастухов.

– Разве ты не встречал таких людей? – спросил его государь.

Парфянин смутился.

– У варяжинов светлый волос... А у этого – черный...

– Где ты застал конокрада?

– Там. – Он указал в сторону далекой балки и заговорил сиплым от напряжения голосом: – Я узрел, как лошадь уводят из табуна... И поскакал наперерез. А конокрад сбросил с себя одежды и предстал обнаженным...

– А ты испугался наготы?

– Лишь на минуту, господин... Потом же вспомнил, что всякого, кто поймает конокрада, живого или мертвого... ждет награда. Хотел отбить у него лошадь, а самого поймать... Но он вскочил верхом и стал смирять дикую кобылицу. Без узды и удил...

– Что же далее приключилось?

– Тогда я ударил кнутом конокрада. Он упал наземь и выпустил из рук шелковую нить...

– Шелковую нить?!

– Так и было, господин, он уводил лошадь и смирял ее шелковой нитью.

– Не может сего быть! – не сдержавшись, воскликнул государь, ибо вспомнил в тот миг свои спутанные жрицей Чаяной ноги.

И в единый миг неразрывно связал, спутал незримой нитью ее и омуженку.

Стражник испугался, однако с виноватой упрямостью пробубнил:

– Так делали чужеземцы, что нынче появились в сарских степях. Но о них уже давно было не слыхать...

– Это он? – Ураган показал на деву.

– Боюсь ошибиться, господин. У того были только косы...

– А теперь смотри! – Он развернул плащ. – Видишь одну персь?

На мгновение парфянин обмер, взирая на обнаженное тело, затем резко отвернулся.

– Сего я не видел, – дрожащим голосом произнес он. – Было уже сумеречно... Неужто это омуженка?

Толпа наемных парфян, забывшись, загудела:

– Омуженка!

– Волчье отродье!..

И лишь присутствие государя сдержало их, чтоб в тот же час не напасть и не растерзать мертвое тело.

Ураган же спохватился и укрыл мертвую, ибо в тот миг понял, что изгой говорит правду. А он, государь, пытается доказать себе, что Чаяна не принадлежала к племени мати, поскольку он отчетливо видел на ее груди две грузные перси, обтянутые мокрой тканью.

Но почему одна и та же шелковая нить?..

– Ты засек его кнутом? – спросил он, чтобы не выдать своих смятенных чувств.

– Настиг и ударил по голове...

– Почему же сразу не отдал тело своему хозяину?

– Конокрад свалился в темную балку, без светоча не найти... Я поехал сегодня рано, до восхода солнца... И сейчас только вернулся. Если бы знать, что это омуженка, еще вчера бы отыскал!

– Ты не зрел лица?

Стражник робел, однако не желал упускать награды.

– Не мог отчетливо рассмотреть, господин. Было сумеречно... От моего удара у конокрада слетела шапка. – Он достал из-за пазухи баранью шапку. – И выпали косы... Но я не узрел бороды! Как и единственной перси... И еще, у него на плечах был вот этот скуфский крытый плащ...

– А где его одежды? – спросил государь, рассматривая шапку.

Парфянин солгать не смог.

– Я поднял их в степи. Еще вчера... И преподнес в дар своей невесте.

– Значит, конокрад был в женских одеждах?

– Нет, господин! Мужской сарский кафтан, расшитый жиром...

– Зачем же ты подарил его своей невесте?

– Мы носим одинаковые одежды... Да если бы я сразу узрел омуженку, господин!..

– Добро, ступай, – угрюмо проговорил Ураган. – Я держу свое слово. Ты получаешь мое покровительство. Завтра на заре сядешь на коня и обскачешь свою землю на моем кочевом пути. Отныне ты получаешь волю и бич!

Парфяны зашевелились, и приглушенный рой голосов выдал их нетерпение и крайнюю решимость. Государь поднял бич.

– А вы скажите своим хозяевам, я велю выдать вам щиты, кольчуги и луки со стрелами. Всякий, кто изловит живую омуженку, получит полный надел земли и бич. За каждую мертвую – десятую часть и право носить оружие.

И щелчком утвердил свою волю.

Следовало бы казнить мертвую омуженку, как советовал зрящий старец, да тем утешиться, но появление в степи чужеземных людей, все лето угоняющих лошадей под видом жертвы Тарбите, да еще давным-давно исчезнувших омуженок окончательно встревожило государя и повергло в непривычную и оттого неприемлемую растерянность. Он не мог соотнести прекрасную, статную по-девичьи жрицу Чаяну и горьковатую радость, что до сей поры была суща в сердце, с этой плечистой, узкозадой и одногрудой омуженкой, ничего, кроме отвращения, не вызывающей.

Он не в силах был связать их, однако связь эта была и напоминала невидимую, но прочную шелковую нить.

Соберется или нет отомстить Дарий, но истинный, жестокий, самый беспощадный супостат был уже в пределах сарских земель! И до сегодняшнего дня оставался неуловимым и вездесущим, ибо обладал непредсказуемыми, по-женски изощренными военными хитростями.

Еще ни одному народу не удавалось выстоять против омуженок, которые ходили за добычей когда хотели и куда хотели. Чаще всего они просачивались в чужие земли малыми ватагами, до поры до времени обитали там скрытно, накапливали силы и, выбрав подходящее время, нападали внезапно и повсюду. Они захватывали города и селения, грабили их, угоняя не только скот, но более всего молодых паров, дабы потом прелюбодействовать с ними и всячески глумиться, покуда не умрут.