Роковая строфа
Шрифт:
Соболев был вынужден вывезти семью в Европу, где ему порекомендовали закрытую клинику. Первое время Ритина мать находилась там лишь в периоды обострений болезни. Но болезнь не отступала и, если сначала обострения приходились на весну и осень, то впоследствии они стали учащаться. По словам врачей: женщина или не хотела, или не могла найти в себе сил бороться.
Рита, даже в разговоре с отцом никогда не произносила слова «сумасшествие». Болезнь матери стала их тайной, их тяжким крестом и невысказанной болью.
Именно поэтому, Рита училась в Англии, чтобы быть поближе к матери и подальше от любопытных глаз.
Решение вернуться в Россию и поступить в МГИМО принадлежало скорее отцу, чем дочери. Когда Рита думала об этом, вспоминая Андрея, свое с ним знакомство и эту внезапно вспыхнувшую любовь, она невольно связывала все происшедшее с отцом. Ведь он, сам того не подозревая, стал отправной точкой, тем самым началом цепочки случайностей, столкнувшей Риту с Андреем.
У нее было время, чтобы подумать. Покой, уединение, долгие прогулки. Иногда, когда матери становилось лучше, они часами бродили по парку, правда, их почти всегда сопровождала медицинская сестра. Но Рите не надо было скрываться. Если они и говорили с матерью, то говорили по-русски. Мать в периоды просветлений больше молчала. Или тихо плакала, взяв дочь за руку.
В остальное время, Рита была предоставлена самой себе. Она снова и снова переживала их с Андреем первую и последнюю ночь. То ругала себя, то пела от счастья, то хваталась за телефон, то обижалась на него и хотела немедленно отправить роковую открытку. Прекрасная наездница, Рита пользовалась доверием конных инструкторов, в ее распоряжении была целая конюшня ухоженных благородных животных. Верхом она осваивала самые сложные конные маршруты, часто рисковала, но об этом никто не знал, а лошади молчаливы от природы.
К моменту отъезда, Рита не только не успокоилась, она достигла того пика эмоционального возбуждения, когда человек собой владеет с трудом.
Встретивший ее в аэропорту отец, сразу же почувствовал Ритину тревожность. Но он решил, что дочь остро переживает болезнь матери.
– Наверное, не надо было тебе ездить туда сейчас, – сказал он.
Рита же только пожала плечами. Потому что больше всего на свете ее занимали мысли об Андрее, и она просто не поняла к чему относится отцовское сожаление.
Она все-таки позвонила. Собралась с духом. Много раз репетировала свою речь, оправдывала себя, находила неопровержимые доводы необходимости своего звонка. Когда номер был набран и Рита ждала с замиранием сердца – вот, сейчас он ответит, я снова услышу его голос… Но ответом ей были длинные гудки. Андрей оставил старый телефон дома, забыв его отключить. Через несколько дней равнодушная трубка сообщила ей о том, что аппарат абонента выключен, или находится вне зоны действия сети и посоветовала позвонить позднее. Рита звонила, она звонила снова и снова, с одинаковым результатом. Тогда, в один из дней конца сентября, Рита, выйдя из здания института, велела водителю отвезти ее в Свиблово. Каким-то чудом она нашла дом, где жил Андрей, его подъезд, его квартиру. Но и здесь ее постигло разочарование – на звонок никто не открыл. Рита хотела, было написать записку, изорвала несколько тетрадных листов, но так ничего и не написала; поплакала немного, передумала, вернулась в машину.
Отцу, естественно, доложили.
Вечером он спросил, зачем это его дочь ездила в такой весьма не престижный район.
– Однокурсница заболела, – не моргнув глазом, соврала Рита. Мгновенно вспомнила Андрея и покраснела.
– И что же, ее не оказалось дома?
– Наверное, ушла в поликлинику. – Пролепетала Рита.
– А позвонить ты не догадалась?
– Это что – допрос?! – взвилась дочь.
– Я просто спросил… Кстати, мой партнер открывает новый клуб, было бы неплохо, если бы ты смогла поприсутствовать.
– А если я откажусь?
– Это твое право. Но ты мне очень помогла бы. Если я пойду один – это будет выглядеть не совсем… а если с посторонней женщиной, то просто неприлично. Могут пойти всякие сплетни, пресса не дремлет. Мне сейчас это ни к чему. Сделай одолжение, давай сходим.
Рита не смогла отказать отцу в таком пустяке.
8
– Как быстро растут детки! – съязвил Борис Петрович, бросая на заднее сиденье несколько газетных листов. Он явно был не в духе. Андрей, уже привыкший к резким перепадам настроения шефа, промолчал. Он знал, что если Борис захочет, то объяснит свое раздражение; а нет, так нет. Хозяин, как говориться – барин.
Шеф, как обычно, уселся рядом с Андреем.
– В контору, – скомандовал.
– Доброе утро, – спокойно поздоровался Андрей.
– Доброе, доброе…
Некоторое время Борис молчал, думая о чем-то своем, но потом, кивнув на газеты, сказал:
– Видал? Золотая молодежь резвиться.
Андрей только пожал плечами.
– Да знаю я, что тебе на это наплевать. Просто, одна из этих девочек – дочь моего старого друга. Ребенок, в сущности. Я ее можно сказать, с младенчества знаю. Нет, ты подумай! Не успеют сопли высохнуть, они уже по клубам. Не впрок папашины деньги, ох, не впрок!
– Вы ведь тоже на дискотеки бегали, – заметил Андрей, – какая разница…
Борис неожиданно расхохотался.
– И, правда! Скажешь, старый брюзга! Нет, это я так…
Когда Борис Петрович скрылся в дверях офиса, Андрей, от нечего делать, открыл газету. Огромная фотография со смеющейся Ритой и двумя облапившими ее хлыщами бросилась ему в глаза. Подпись гласила: «Детки олигархов резвятся на открытии нового клуба». Андрей медленно сложил газету и осторожно положил ее на место. Потом он закрыл глаза и несколько секунд сидел так, откинувшись на сиденье.
– Рита, Рита, маленькая глупая девочка, – шептали его губы, – что с тобой теперь стало…
Весь оставшийся день Борис был доброжелателен, вспоминал их совместный обед в Завидово, хвалил Андрея за то, что он смог понравиться его близким:
– Машку ты просто потряс своими познаниями в древнерусской истории. Я-то в этом ничего не понимаю, но она, поверь мне, если кто ее заинтересует… В общем, все эти рассуждения о Гиперборее, былинных богатырях. Знаешь, я даже поспорил тут кое с кем о могиле Ильи Муромца. И, ты оказался прав! Действительно, говорят, что она в Киеве. Считай, что прошел испытание!