Робин Гуд
Шрифт:
В день святого Михаила, когда, окончив уборку, веселятся монахи и рыцари, пришёл глимен в Сайлс, весь день бродил из землянки в землянку, из дома в дом и нигде не нашёл веселья.
Солнце скатилось под уклон. Глимен привязал медведя у колодца посреди дороги и ударил по струнам лютни.
Он пел невесёлую песню про доброго виллана и про злого старосту – рива.
Говорилось в песне о том, как злой староста – рив – пришёл к виллану. В руках у рива был свиток телячьей кожи с печатью зелёного воска; этот свиток был длинным и долгим, как путь грешника в аду. Злой рив развернул свой свиток и стал спрашивать доброго виллана:
«Две боваты земли ты держишь от благородного лорда сэра Стефена. Не так ли?»
«Именно так, – отвечал пахарь. – Одну бовату камня я держу, благородный рив, и одну бовату болота».
«Заплатил ли ты в этом году господину два шиллинга и шесть пенсов скатпенни?»
«Заплатил, благородный рив».
«А шестнадцать пенсов аверпенни?»
«Заплатил, благородный рив».
«Полчельдрона овса?»
«Полчельдрона овса».
«Двух кур, десять яиц?»
«И двух кур и десять яиц, благородный рив».
«А работал на барщине по три дня в неделю?»
«И по три и по четыре работал, кроме пасхальной недели и троицыной, потому что таков обычай».
«А являлся ли на четыре осенних помочи для жатвы?»
«Со всей семьёй приходил, благородный рив, – с тремя сыновьями и двумя дочерьми, только жена оставалась дома».
«А вспахал и взборонил ты три роды земли по повинности, называемой аверерт?»
«И не три, не четыре, а шесть род я вспахал по повинности, называемой аверерт».
«А сделал ли ты для господина лодку к ярмарке святого Кесберта?»
«Сделал, благородный рив. К весенней ярмарке я сделал поллодки вместе с Вильямом Кривым, а к осенней – пол-лодки вместе с Джоном Бедиком».
«Хорошо, – сказал благородный рив. – Ты говоришь правду, потому что так записано у меня в свитке с печатью зелёного воска. Но мне стало известно, виллан, что ты совершил грех против своего господина. Молол ли ты свой ячмень на мельнице, принадлежащей благородному сэру Стефену?»
«Нет, – ответил крестьянин. – Я молол свой ячмень дома, на ручной мельнице, и ничего не заплатил за помол сэру Стефену, потому что мельницу эту я вырубил из камня своими руками».
«Как же ты думаешь, что будет с тобой за этот грех?»
«А будет со мной, благородный рив, то же, что ждёт меня за второй мой великий грех».
«А какой же второй твой грех?» – спросил доброго виллана рив и опять развернул свой свиток.
«А второй мой грех – я убил благородного рива!»
Так воскликнул добрый виллан и ударил рива ножом.
И злой рив лежал на дороге убитый, и никто не стал хоронить его, и свиньи сглодали свиток с печатью зелёного воска и правую руку благородного рива…
Вот какую песню спел глимен в день святого Михаила, в весёлый праздник Майклмас, и добрые вилланы дважды повторили припев, потому что им понравилась смелая песня.
– Хорошая песня, хорошая песня! – сказал крестьянин с рыжими волосами, которого звали Билль Белоручка.
И он опять повторил припев:
Вилланскую подать,Погайдовый сборПлатите, вилланы,И весь разговор!Налог на дорогу,На дом и на дворПлатите, вилланы,И весь разговор!И долго молчали пахари у колодца в Сайлсе, а в небе уже показалась первая звёздочка.
– Кто ж из вас придёт на помощь доброму виллану, который убил благородного рива? – спросил глимен, которого звали Робин Гудом.
Но все молчали, потупив глаза. Тогда стрелок, не говоря ни слова, отвязал медведя от колодезного столба. Он вытащил из-за пояса сыромятную плеть и вытянул медведя по морде. Зверь с удивлением посмотрел на своего хозяина. Чёрная пасть его приоткрылась, обнажив пожелтевшие пеньки зубов. И в тишине, как далёкий гром, прокатилось грозное рычание.
– Смотрите, – сказал Робин Гуд, – у зверя кольцо в носу и зубы сгнили. Но он рычит под плетью. А вы…
Он обвёл собравшихся пристальным взглядом. Злая усмешка скользнула по его лицу.
– Кто же из вас придёт на помощь человеку, который посмел поднять руку на благородного рива?
– Мы все готовы, – тихо ответил крестьянин с рыжими волосами, которого звали Билль Белоручка. И лицо его было рыжим – столько было на нём веснушек.
– Да, мы готовы, глимен!
Так ответили вилланы, старые и молодые.
Робин Гуд опёрся на медведя, обхватив руками его мохнатую шею. Он смотрел в ту сторону, где дорога, взбегая на холм, поворачивала к Вордену. В тусклом вечернем свете видна была тёмная толпа, спускавшаяся с пригорка вдали. Красные огни факелов мерцали сквозь ветви придорожных ракит.
– Слушайте, – сказал стрелок, высоко подняв руку, – в Вордене зарычали медведи.
Теперь слышны уже были и голоса. Издалека толпа казалась маленькой, но она запрудила всю улицу, докатившись до Сайлса. Рябой, широкоплечий, приземистый крестьянин шёл впереди, окружённый вилами, ножевыми клинками, насаженными на палки, и факелами. На длинной прыгающей жерди он нёс срубленную голову старосты.
– Скателок, это ты?! – крикнул Билль Белоручка, вглядываясь в лицо вожака.
Со страхом и радостью смотрели все на окровавленную голову рива, освещённую шатким пламенем факелов. Над рёвом и гулом толпы висели возгласы:
– К манору! К манору! Жечь писцовые книги!
Медведь зарычал и прижался к Робин Гуду. Вилланы из Вордена смешались с вилланами из Сайлса.
– Мы идём к сэру Стефену жечь писцовые книги! – сказал рябой Скателок.
– В этих книгах и наше горе! – сказал Билль Белоручка.