Чтение онлайн

— У меня нет ответа, который удовлетворил бы ваш холодный рассудок. Но, клянусь, если я отвечу «нет», я буду терзаться об этом до конца своих дней… Прошу вас, позвольте мне отсрочить окончательное решение. Но дабы между нами не осталось недомолвок, я скажу напрямик: я навела справки о вас.

Она вновь извлекла из сумочки свой блокнот, мельком сверилась с записями, а затем вскинула на меня взгляд — холодный, пронзительный, точно у следователя Кемпейтай, допрашивающего арестованного в сыром подвале.

— Гриневич Семён Петрович, тридцать семь лет, уроженец Санкт-Петербурга. Верный подданный Российской империи. Участник стычек на реке Кушке, Памирской экспедиции, второй Англо-бурской войны, а ныне — Русско-японской кампании. Это ваша четвертая война. Вы превосходный разведчик — кажется, у вас это величают «пластун».

Она начала перечислять факты моей биографии с безжалостной точностью, словно читала вскрытый служебный пакет:

— На Кушке вы числились рядовым охотником конной сотни. В Памире воевали в высокогорье как командир разведывательного отряда, где перенесли тяжелую горную болезнь и жестокие обморожения. В Англо-бурскую вы входили в число мобильных артиллерийских групп, неоднократно выступая добровольцем в составе рейдовых отрядов. В текущей войне вы состояли в должности командира специального отряда разведки при шагоходном соединении. Повторюсь: вы — профессиональный военный разведчик, опытный боец и истинный кадровый офицер.

Мицуко сделала паузу, и в тишине слышно было лишь мерное урчание судового двигателя.

— Весь ваш жизненный путь — это отчаянное балансирование на тонкой грани между смертью и славой. Но что поразительно: на родине вы признания не сыскали. Задумайтесь, Семён: почему вас столь рьяно опекают влиятельные политики? Вы — специалист иного порядка, иной закалки. Ваше участие в делах политической партии не просто перевешивает чашу весов — вы целиком ломаете государственный балансир.

— Госпожа Танака, — я не отводил взгляда, прямо глядя ей в глаза, — спрошу начистоту. Вы — агент Кемпейтай? Меня сейчас примут под белы рученьки и потащат на допрос?

Она вежливо улыбнулась, не отпуская бокала, и потяну его, сделала глоток шампанского.

— Боюсь, что Кемпейтай вы как раз совершенно не интересны, — ответила она с обезоруживающей прямотой. — Вы для них слишком… прямолинейны. Я нисколько не желаю вас задеть, Семён. Ваша оборона имения господина Ямадо показала, что вы — отменный вояка, но в шпионской стезе вы — сущий новичок. Ваши сношения с французами видны невооруженным глазом, и сразу ясно, что они вам помогают не за просто так. Более того, ваш друг Жан давно помечен в соответствующих списках как агент французской разведки.

Она выдержала паузу, наслаждаясь моим замешательством.

— Однако же, никто не ставит вам палок в колеса по одной простой причине. Пока вы здесь, на виду, вы предсказуемы. Вам удобно подбрасывать информацию, которую вы, в силу своих симпатий, передадите французской стороне. Учитывая, что вы до сих пор не предприняли ни единой серьезной попытки связаться с Россией, помимо частных писем для сестры вашего друга, господа из Кемпейтай сделали тот же вывод, что и я: вы разочарованы в своей империи, которая не нашла для вас места. Как бы вы ни препирались с господином Итиро, но японский орден, что красуется у вас на груди, вы носите с честью, порой даже выше родных наград. Вы сами начали говорить прямо — этим вы мне по душе, с вами нет нужды юлить.

Я с легкой усмешкой поднял руки в притворном жесте капитуляции.

— Что ж, вынужден признать: я застигнут врасплох. Браво, госпожа Танака! Я искренне преклоняюсь пред вашим умом и искусством собирать сведения.

— Оставьте, Семён, это пустое, — она довольно хмыкнула. — Я лишь заглянула в пару архивов да перемолвилась словечком с нужными людьми в секретариате. Вы, став полноценным специалистом при Артиллерийском управлении, обзавелись личным делом. Поскольку вы — иностранец, Япония в свое время запросила вашу послужную карту. Ваша же родина сама прислала нам всю информацию: все заслуги, все награды, все кампании. Будь вы шпионом, ваше прошлое в полевой разведке постарались бы вымарать, скрыть, замести следы. А так… для Кемпейтай вы — открытая книга. Потому вы им и не интересны. В вас видят лишь добросовестного наемника на службе Императора, а вовсе не загадочного лазутчика.

— Признаться, звучит так, будто я — деревенский увалень, для них совершенно неинтересный, — я невесело усмехнулся, глядя на свое отражение в бокале. — Но да и пусть, мне же спокойнее. Но позвольте полюбопытствовать: неужто в моем формуляре приписана и моя приязнь к французам?

— Официально — нет, но будьте уверены: о ней давно ведомо всем, кому сие знать положено, — она ответила с ироничной усмешкой и в упор посмотрела на меня.

— Я восхищаюсь вами, Мицуко, — я согласно кивнул. — Право, если бы в вашем ведомстве все трудились с таким же тщанием… Впрочем, сдается мне, не одного меня недооценивают на родине, не так ли?

Я заметил, как улыбка медленно сползла с её губ. Она помрачнела, откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. Вся восточная этика, напускная уклончивость и этикетные условности разом испарились. Мы беседовали не как кавалер с дамой на рандеву, а как два уставших труженика, случайно встретившихся в курилке заштатной мастерской.

— Семён, вы когда-нибудь вдыхали воздух в нашей канцелярии к исходу смены? — её голос звучал глухо. — Это густой дух дешевых чернил, испарины и… самого беспросветного отчаяния. Вы полагаете, мои коллеги не работают так усердно? Они давно забыли, что такое расчеты и уравнения. Всё, что занимает их мысли — размер приданого да то, как удачнее выйти замуж, лишь бы навсегда сбежать от бумажной работы. А юные девицы, что поступают к нам после школы… они и не ведают, какая участь их ждет. Начальники почитают их не более чем предметом мебели, коий можно… нагнуть над столом, коли того потребует мимолетное настроение. И они молчат. Ибо в нашей системе молчание — единственный способ хоть как-то подняться по службе.

Она вещала об этом с горькой, почти хирургической отстраненностью, смотря в сторону и не отрывая взгляда от темной воды, разрезаемой килем яхты. В её голосе не было ни капли жалости к себе — лишь холодная констатация системной поломки.

— Танака, я собственными глазами видел, как превращаются в руины города, но то, о чем вы толкуете — это медленная, мучительная смерть духа, — я помолчал, подбирая слова. — Вы правы, канцелярия Арсенала изъедена гнилью до самого основания. Но ответьте мне… неужто вы жаждете провести всю жизнь в этих стенах, ожидая, пока они доберутся и до вас? Насколько я успел заметить, вы не посещаете общих собраний и светских сборищ?

Наш разговор, столь многообещающе начатый с предложения партнерства, стремительно свернул к обсуждению той гнилостной изнанки Арсенала, которую здесь, на Востоке, принято старательно прятать за фасадом безупречного приличия. Но я видел, как эта язва разъедает их систему: будь то тупоголовые сановники, губящие смелые начинания инженеров, или же распоясавшееся начальство, превратившее канцелярию в застенок для юных девиц, вынужденных торговать собою ради куска хлеба.

— Семён, боюсь, мы говорим на разных языках, — она горько усмехнулась, и в этом жесте было больше усталости, чем иронии. — У меня нет путей к отступлению. Меня раз за разом стращают переводом в архив, но всякий раз оставляют на месте, ибо я единственная, кто там еще не разучился работать. Я словно прикована к этому чертовому столу, лишенная права на волю. Я не могу саботировать порученное дело — трибунал и расстрел станут финалом. Не могу и трудиться спустя рукава — тогда весь гнев начальства обрушится на моих коллег, и вот их-то точно сошлют в архив.