Чтение онлайн

Он ждет, оставаясь в неподвижности на этом неудобном сиденье, выпрямившись, скрестив руки на коленях, ноги, как будто привинченные к полу, не выдают никакого нетерпения. Он смотрит прямо перед собой, на маленькие пятнышки, оставленные дождевыми каплями на пыльном стекле, и через них, поверх громадных голубоватых стекол цехов, расположенных на другой стороне улицы, на беспорядочные постройки окраин, уходящие к сероватому горизонту, на котором торчат трубы и башни.

Когда стоит обычная погода, в этом пейзаже нет особенной глубины и привлекательности; но сегодня утром желто-серое небо снежных дней придает ему непривычные измерения. Одни очертания становятся более резкими, другие стираются; то тут, то там образуются пространства, возникают неожиданные нагромождения; все вместе организуется в ряд отдельных планов, когда рельеф, оказавшийся вдруг на свету, сразу теряет, как кажется, свою естественность — и быть может, свою реальность, — словно бы это чрезмерная четкость была возможна лишь в живописи. Расстояния подвергаются такому воздействию, что становятся почти неразличимыми, хотя невозможно в точности сказать, в какую сторону они изменяются: растягиваются или сокращаются — или и то и другое вместе, если только не приобретают какого-то нового измерения, неизвестного геометрии… Так порой бывает с затерянными городами, застывшими из-за какого-нибудь катаклизма на века — или всего лишь на несколько секунд в преддверии крушения, словно колеблющееся мерцание между жизнью и тем, что уже носит другое имя: после, до, вечность.

Бона смотрит. Спокойно разглядывает дело своих рук. Ждет. Он только что заставил город оцепенеть. Даниэль Дюпон мертв, вчера, убит. Сегодня вечером, в тот же самый час, такое же убийство отзовется эхом этого скандала, выведя наконец полицию из рутины, газеты — из безмолвия. За неделю Организация посеяла беспокойство во всех уголках страны, но власти еще делают вид, что речь идет о несвязанных друг с другом актах, о незначительных происшествиях. Чтобы разразилась паника, требуется это весьма невероятное совпадение, которое сейчас готовится.

Бона прислушивается. Шаги останавливаются перед его дверью.

Тишина. Никого.

Легко, но отчетливо слышится условный сигнал… резкий стук, затем три коротких едва слышных удара, резкий стук…

— Чего об этом говорить, раз все уладилось.

Но до Гаринати не доходит смысл этих слов; он стоит на своем: он попробует еще раз и уже не промахнется. Наконец у него вырывается признание: он потушит свет, если эта мера предосторожности так необходима, хотя, с другой стороны…

— Вы не потушили свет? — спрашивает Бона.

— Я не смог. Дюпон слишком быстро вернулся. Я едва успел освоиться с находившимися вокруг меня предметами.

— И все же вы видели, как он спускался, и сразу же поднялись?

— Надо было еще дождаться, пока старая служанка уйдет с кухни.

Бона молчит. Гаринати виноват еще больше, чем он думал. Страх спутал его действия, как путает сейчас его слова:

— Я сразу поднялся. Наверное, он был не голоден. Тем более я не мог видеть в темноте, правда? Но я попробую еще раз, и теперь уже…

Он останавливается, отыскивая знаки ободрения на замкнутом лице шефа. Почему тот вдруг перестал обращаться к нему на ты, как это делал уже несколько дней? Эта глупая мелочь с выключателем только предлог…

— Вам следовало потушить, — говорит Бона.

— Я пойду снова, я потушу свет. Пойду сегодня вечером.

— Сегодня вечером это уже не ваше дело.

— Нет, мое: я сам должен закончить начатое.

— Вы путаетесь, Гаринати. О чем это вы?

— Я вернусь на виллу. Или же поищу его в другом месте, где он прячется. Найду его и убью.

Бона отводит глаза от горизонта и внимательно смотрит на своего собеседника:

— Вы говорите, что сейчассобираетесь убить Даниэля Дюпона?

— Клянусь!

— Не клянитесь, Гаринати: слишком поздно.

— Никогда не…

Никогда не бывает слишком поздно. Неудавшийся акт возвращается к отправной точке, на второй срок… Стрелка делает круг, и осужденный повторяет свой театральный жест, снова указывая на грудь: «Цельтесь в сердце, солдаты!» И снова…

— Вы не читаете газет? — спрашивает Бона.

Он наклоняется и что-то ищет в своем портфеле. Гаринати берет сложенный листок, который ему протягивают, и натыкается глазами на заметку:

«Дерзкий злоумышленник проник вчера ночью…» Он читает медленно, внимательно; когда доходит до конца, начинает сначала, чтобы быть уверенным, что ничего не упустил: «Дерзкий злоумышленник…» Он поднимает глаза на Бона, который смотрит, не улыбаясь, куда-то поверх его головы.

Гаринати еще раз читает статью. Он тихо говорит:

— Он мертв. Ясно. Я потушил свет.

Готово, этот спятил.

— Это, наверное, ошибка, — говорит Гаринати, — я его только ранил.

— Но он умер. Вам повезло.

— Может, в этой газете ошибка?

— Успокойтесь: у меня свои информаторы. Даниэль Дюпон мертв — с небольшим запозданием, вот и все.

Помолчав, Бона добавляет уже не так сухо:

— Все-таки ты его убил.

Как будто бросил собаке кость.

Гаринати пытается добиться объяснений; его не убедить; он хочет высказать свои сомнения. Но шеф вскоре устает от «наверное» и «может быть» этого слабого человека.

— Хватит. Чего об этом говорить, раз все уладилось.

— Вам удалось найти этого Валласа?

— Я знаю, где он провел ночь.

— Что он делал сегодня утром?

— Сегодня утром надо было…

— Вы дали ему уйти. И вы не вышли на его след?

— Я должен был прийти сюда и…

— Вы пришли с опозданием. Во всяком случае времени у вас было предостаточно. Где и когда вы рассчитываете теперь его отыскать?

Гаринати не знает больше, что отвечать.

Бона недружелюбно смотрит на него:

— Вы должны были прийти отчитаться еще вчера вечером. Почему я вас не видел?

Он хотел бы объяснить свой провал, свет, время, которого ему не хватило… Но Бона не дает ему; он грубо обрывает его:

— Почему вы не пришли?

Как раз об этом Гаринати и собирался рассказать, но как заставить что-либо понять того, кто ничего не желает слушать? И тем не менее начинать следует с этого света, который всему причиной: Дюпон слишком рано снова зажег свет и обнаружил его еще до того, как он выстрелил, так что у него…