Чтение онлайн

— Черт знает что такое! — Керенский тряхнул своей большой головой и принялся одеваться.

Подполковник начал собирать вещи.

Через четверть часа, мокрые и взвинченные, они вывалились на раскаленный перрон станции «Арысь». Пробрались сквозь разгружающих ящики с подвод солдат и устремились в спасительную тень вокзала.

— Обратите внимание на архитектуру данного строения, капитан, — отдохнувший пару часов под каменными сводами Керенский снова обрел дар речи. — Его, как и многие по Ташкентской железной дороге, строили по проекту мужа моей покойной сестры. Она долго болела, — печально добавил он, и Рождественский только сейчас заметил, что кожа собеседника отливает нездоровой желтизной. — Должен сказать, в Туркестане для русских почти нет хороших врачей. Про сартов и вообще говорить нечего — их до сих пор лечат цирюльники. А у тех одинаковые методы что для ишака, что для батрака.

Через распахнутые окна в мерный гул зала ожидания ворвался пронзительный мальчишеский голос:

— Кисля-кисляй малякьо-ой! Свежьой бюлька-а!

Рот Рождественского наполнился слюной.

— Простокваши с хлебом не желаете, Александр Федорович?

— И вам не советую! — скорчил гримасу тот. — Все это было свежим в лучшем случае до полудня. Пойдемте лучше в буфет, чаем полакомимся!

Вдруг звонкого мальчугана заглушил грохот сцепляемых вагонов.

— Началось? — оживился Скорый. — Идемте, капитан, прогуляемся. Жара вроде спала.

Неподалеку от выхода на перроне толпились казаки в темно-зеленых чекменях. Среди них выдавался один бородатый. Он стоял на сложенных горкой ящиках и тряс в воздухе зажатой в кулаке фуражкой.

Рождественский присмотрелся. Казаки все были как один матерые, второй очереди. На груди у многих красовались свежие Георгии. На светло-синих погонах желтели шифровки — «7.О.».

«Седьмой Оренбургский казачий полк», — машинально отметил он про себя.

— Что это там? — вытянул шею Керенский. — Митинг?

Подполковник глянул на белеющие вдалеке мундиры. Если это и был митинг, полиции явно не было до него дела.

Скорый уже пристроился промеж казаков и нескольких штатских. Рядом с ним оказался худой мужчина в ношеном чесучовом костюме. Над его расслабленным из-за жары галстуком выпирал гигантский кадык.

— Как же это так-то, браты? — сипло кричал бородатый казак, размахивая фуражкой. — Пока мы на фронте бошей бьем, кровушку льем за царя и отечество, тут такое вытворяется? Грабят! Жгут! Уводят в плен! Насильничают!

Рождественский пригляделся. По провяленному солнцем лицу казака текли слезы.

— Чего это он? — шепотом спросил Керенский у тощего.

— У него киргизы всю родню в Семиречье вырезали, — дернул кадыком тот. — Дикость такая! Батыевщина! Покойникам кишки размотали и глаза выкололи. А может, и живым еще…

— Как же так-то? — повторял бородатый, утирая слезы. — А мы-то что?

По казакам пронесся тяжелый недовольный рокот.

— Слезай, Тимоха, бросай агитацию! Ужо мы без тебя знаем, как басурманам козью морду устроить! Верно, браты?

— Верно! Верно! — закричали в толпе. — Знаем! Попомнят они православную кровушку!

Бородатый Тимоха слез с ящика.

— На-ка вот, опростай, пока урядник не видит, — пробасил кто-то, и по рукам казаков загуляла фляжка.

Рождественский смотрел на перекошенные гневом и горечью лица. Сдвинутые брови и тяжелые казачьи взгляды. Ему вдруг подумалось, что эта настоявшаяся злость сметет все на своем пути. Слепой казачьей ярости все равно, кто перед ней — киргиз ли, казах или узбек. Виноватый или безвинный. Ей нужно утоление, и утолить ее может только большая кровь. И самое страшное — подполковник поймал себя на мысли, что может их понять. Не оправдать, конечно, но понять он фронтовиков-казаков мог.

Вагоны перестали грохотать, и на перрон вышел станционный служащий.

— Дамы и господа! — прижимая к губам жестяной рупор, закричал он. — Милости прошу на посадку! Милости прошу по вагонам, дамы и господа!

Скорый стряхнул с себя задумчивость и уткнулся носом в билет:

— У нас с вами пятый, капитан, — вычитал он нужное и поморщился. — Второго класса.

Сидя промеж тучного господина, пахнущего чесноком, и насквозь мокрого от пота Керенского, подполковник с тоской вспоминал уют и покой вагон-салона. Колени Рождественского едва не упирались в тощие ноги их недавнего кадыкастого знакомца, сидящего напротив.

— У вас есть знакомые в Ташкенте, капитан? — спросил вдруг Скорый.

— Нет, — честно ответил подполковник. — Я думал остановиться в гостинице.

— Не советую, — покачал головой Керенский. — К утру вас обглодают клопы. Остановимся у моего брата. У него свой дом.

— Мне не хотелось бы стеснять…

— Отказа я не приму, — оборвал Скорый и улыбнулся — После этаких приключений вы мне почти как родня.

Жесткие сидения и спинки, битком набитые людьми «кубрики», спертый и жаркий воздух, казалось бы, напрочь исключали сон. Но спустя три часа тощий уже клевал носом, зажатый двумя молчаливыми офицерами, надвинувшими на глаза фуражки. Чесночный господин громко храпел.

Опасливо наблюдая, как на верхней полке покачивается в такт поезду сложенный штабелем багаж, Рождественский всю ночь не сомкнул глаз. На его правом плече сопел и вздрагивал окончательно сомлевший Керенский.

Утром семнадцатого августа поезд прибыл в Ташкент. На перроне их встречал моложавый человек лет тридцати.

— Федор Федорович, — представил его Скорый. — Мой родной братец.

— Капитан Рождественский, — протянул руку подполковник.

— Едемте скорее, господа. — Керенский подхватил саквояж и тронул за рукав брата. — Мне не терпится вымыться и переодеться!

Фаэтон, сверкая на солнце лаком крыльев, покатил по улицам Ташкента. Рождественский вертел головой, разглядывая низкие дома, над которыми вдалеке возвышались шпили минаретов и купола чортаков. Утренний город уже начинала накрывать волна жаркого воздуха. Она делала воздух густым, а людей медленными. Казалось, будто дутые шины фаэтона несут его мимо декорации — выцветшей гигантской фототипии. Все кругом было пыльным и серым: листья тополей и карагачей, трава у арыков, огромные ирисы на клумбах.