Чтение онлайн

Я не потрудилась сказать ему, что не верю в это. Вместо этого я вытерла глупые глаза, шмыгнула носом, и взяла кусок бекона. Я должна есть, пока в состоянии это делать. Даже если там находится ловушка.

Интермеццо

Коридоры больницы пахли болезнью и лизолом. Я горбилась на твердом пластиковом кресле, руки обернуты вокруг ног. Я была все еще в джинсах; когда я пришла домой из школы, я нашла бабушку, все еще лежащую в постели, огонь почти потух в камине, а холодный ветер свистел через взломанную дверь.

Она держалась, пока могла, ради меня. Я собрала её вещи в древний Паккард — он был, вероятно, старше папы — и все еще надеялась, что это не начнется. Но всё началось, бабушка сонно пробормотала, что очень не хотела ехать в город, но она, конечно же, поехала.

Вождение в долину заняло много времени, и я боялась, что она уйдёт прежде, чем я смогла бы доставить ее в больницу. Я вела полночи, и когда я добралась туда, люди из отделения неотложной помощи бросили один взгляд на нее и забрали ее из моих рук. Мне пришлось искать палату, в которую они положили ее. Потом посыпались вопросы.

Кто ты? Как её зовут? Кто ещё в семье есть? Сколько тебе лет?

Я только повторяла, что папа был в пути и чертовски надеялась, что это так. Но он, как обычно, ушел, и некоторое время должен был отсутствовать. Я опустила голову на колени, но не успокоилась. Было слишком опасно. Я снова сильно ущипнула себя за левую руку. Синяки уже цвели в тех местах, где я всю ночь щипала себя.

В коридоре находилась зона посещения. Стулья там были заняты, но тот, на котором сидела я, был слишком неудобным, чтобы спать на нем. Кроме того, если бы тот доктор возвратился с полицейским или социальным работником, то я могла бы убежать отсюда, по крайней мере, тремя путями. Если бы я пробежала по коридору, то была бы поймана в ловушку.

Мои пальцы вырисовывали небольшие узоры на подлокотнике стула. Они чесались от желания порисовать. Жаль, что у меня не было карандаша и бумаги. Там было также окно, которое показывало голые кроны деревьев. Началась зима. И на выступе перед стаканом присела бабушкина сова, наблюдая за мной так же, как я за ней.

Всё это продолжалось в течение ночи, пока машины сигналили и дыхание бабушки выровнялось. Сова уселась на подоконник, взлохматила перья и её ясный, желтый, пристальный взгляд закрепился на мне. Когда линия бабушкиного сердцебиения, наконец, стала плоской, то больничный персонал отчаянно пытался связать душу, которая уже свободно скользнула от ее старой опустошенной оболочки, с телом; я моргнула, и сова исчезла. Я отступила назад, скользя в зал. Чем меньше взрослые обращают на меня внимание, тем лучше.

Я теребила корочку заживающей ранки на правой коленке через дырку в джинсах. Я упала со склона, пока искала американский женьшень. Его также называли по некоторым причинам заманихой. Хорошее растение, и бабушка всегда нуждалась в нём в больших количествах. Она ругала меня, когда я приходила домой с разбитыми коленями.

Сова взъерошила перья. Я вернулась в реальность, все страдания, повисшие в воздухе, давили на меня. Бабушка научила меня, как собратья в собственной голове, чтобы отгородиться от запутанного лепета чувств других людей. Но «дар» не предупредил меня, что она покинет меня.

Светало. Серый свет коснулся горизонта. Я не хотела оставлять ее одну здесь, в этом обесцвеченном месте, которое сильно воняло отчаянием. Но я не могла больше болтаться здесь — взрослые запомнят, что я была здесь и не будут слушать, если я скажу, что папа уже в пути. Я точно не знала, что произойдет тогда, но я знала, что это будет неприятно.

Папа, пожалуйста, поспеши. Пожалуйста, приезжай сюда.

В конце зала зазвенел лифт. Моя голова вздернулась, как у старой собаки. Лифт звенел всю ночь, каждый раз издавая хрипящий звук колокольчика, как будто он не мог открыться после того, как собрал всю энергию, чтобы объявить, что он прибыл.

— Она там, — сказал кто-то. Я мельком взглянула на зал в противоположном направлении, не поворачивая голову, используя лишь периферийное зрение. Там была крупная рыжеволосая медсестра, ее руки лежали на бедрах. Позади нее был тот доктор, похожий на хорька в белом халате, и женщина в платье в цветочек, которое кричало «социальный работник».

Я медленно соскальзывала со стула, как если бы не слышала их. Дверь лифта снова открылась. Я бы не смогла спуститься вниз, если бы не побежала. Но я могла бы сбежать трусцой по лестнице и уйти другим путём.

У меня все еще были ключи от Паккарда. Они звенели на проволочной петле, и я шла, голова вверх, целеустремленно к лифту.

— Эй! Ты! Ребёнок! — подал голос доктор. Он даже не помнил моего имени. — Эй!

Двери лифта хрипло открылись. Я быстро пробежалась в голове по месторасположению. Это походило на бабушкину игру Что Находится На Столе, где я должна была помнить и описать каждый объект на столе, повернувшись ко всему спиной, или после того, как она положила свежую ткань на все вещи. «Хорошее обучение, — говорила она. — Используй то старое мясо между своих ушей

[3]

, Дрю. Слушай и мотай на ус».

Моё сердце стучало в ушах. Голова была тяжёлой. Я слышала, как перья прорезали воздух, потому что бабушкина сова взлетела с подоконника, и меня пронзила нестерпимая боль. Я не смела оглянуться назад, чтобы посмотреть на сову.

Кроме того, нормальные люди не видели её. Именно это означало быть «другой». Просто еще одно слово для определения одиночества.

Добраться до лестницы. Когда доберешься до лестничной клетки, сможешь добежать до первого этажа и выйти. Там есть пожарный выход. Затем можно скрыться в бабушкином доме и...

— Эй! Ребёнок!

Из лифта вышел мужчина. Мое сердце подпрыгнуло в горло и быстро застучало. Я не понимала, что бежала, пока внезапно звук моих шагов не грозил снести голову с плеч. Короткий, отчаянный крик вырвался из меня, когда доктор снова закричал.

Мужчина из лифта раскрыл свои руки. Высокий, белокурый ёжик, его джинсы помялись и были в беспорядке, футболка выпачкана моторным маслом. Он был всегда настолько чистым и опрятным, что это был шок видеть его в таком виде. Мне было всё равно. Темные, глубокие круги пролегли под его глазами, такими же синими, как у меня. Как у мамы. Только у него они были по-зимнему синего цвета, холодные и, если присмотреться, с лавандовыми линиями возле зрачка.