Республика Шкид
Шрифт:
Викниксор почесал бровь и спросил:
— Очень хотите?
— Очень, Виктор Николаевич… И думаем, что это возможно.
— Возможно, да не просто, — сказал он.
— Вы уж нажмите там, где требуется…
— Хорошо, — пообещал Викниксор, — нажму, подумаю и постараюсь устроить.
Тянулись дни, серые школьные будни. Осень лизала стекла окон дождевыми каплями, и вечерами в трубах печей ветер пел дикие и унылые песни…
В эти дни уставшие от лета и бузы шкидцы искали покоя в учебе, в долгих часах классных уроков и в книгах, толстых и тонких, что выдавала Марья Федоровна — библиотекарша — по вторникам и четвергам.
А политграмота, обещанная Викниксором и не забытая шкидцами, знать о себе ничего не давала; молчал Викниксор, и не знали ребята, хлопочет он или нет.
Но однажды пришла политграмота. Она пришла в образе серого заикающегося человечка. У человечка была бритая узкая голова, френчик синий с висящими нитками вместо пуговиц и на ногах желтые потрескавшиеся краги.
Человек вошел к улиганам в класс и сказал, заикаясь:
— Б-буду у вас читать п-политграмоту.
Дружным «ура» и ладошными всплесками встретила человечка в крагах Улигания. Долгожданная политграмота явилась.
Человечек назвался:
— Виссарион Венедиктович Богородицын.
Это рассмешило.
— Политграмота — и вдруг Богородицын!
— Богородица…
Стал человек в крагах Богородицей с первого же урока в Шкиде.
Начал урок с расспросов:
— Что знаете?
Большинство молчало. Японец же, встав, сказал, шмыгнув носом:
— Порядочно.
— Что есть Ресефесере?
— Российская социальная федеративная республика! — крикнул Воробей.
— Правда, молодец, — похвалил, заикаясь, лектор.
Ребята засмеялись.
— А что есть Совет?
— Власть коммунистическая.
— Правда, — опять сказал халдей.
А Японец, уже переглянувшись с Кобчиком, шептал:
— Липа… Лектор хреновый!
Потом обратился к Богородице:
— Можно вам вопросы задавать? Такая система лучше, я думаю, будет.
— Правда. Задавайте.
Японец, подумав, спросил:
— Когда принята наша конституция?
Сжались брови на узком лбу Богородицы, задумался он… Сразу же поняли все, что и в самом деле «липа» он, что случайно попал в Шкиду и политграмоты сам не знает.
— Конституция? — переспросил он. — А разве вы сами не знаете?
— Знали бы, так не спрашивали.
— Конституция принята в тысяча восемьсот семьдесят первом году в Стокгольме.
Прыснул Японец, прыснули за ним и многие другие.
— А когда Пятый съезд Советов был?
— Ну, уж это-то вы должны знать.
— Не знаем.
— В девятнадцатом году.
— А не в восемнадцатом?
Покраснел Богородица-политграмщик, опустил глаза.
— Знаете, так нечего спрашивать.
— А конституция не на Пятом съезде была принята?
Еще больше покраснел Богородица, съежился весь… Потом выпрямился вдруг.
— Какая конституция?
— Эрэсэфэсэрская.
— Так бы и говорили. Я думал, вы не про эту конституцию говорите, а про первую, что в девятьсот пятом году…
Понятно стало, что Богородица — не политграмота, что снова отходит от Шкиды заветная мечта. Стали бузить, вопросы задавать разные по политграмоте, издеваться.
— Что такое империализм?
— Не знаете?! Всякий ребенок империализм знает. Это — когда император.
— А кто такой Хрусталев-Носарь?
— Генерал, сейчас за границей вместе с Николаем Николаевичем.
До звонка потешались улигане над Богородицей, человечком в потрепанных крагах, а когда вышел он под зюканье и хохот из класса, загрустили:
— Дело — буза… Политграмота-то хреновая.
— Да… Порадовались раненько.
А вечером Викниксор, зайдя в класс, выслушивал ребят.
— Плох, говорите?
— Безнадежен, Виктор Николаевич.
— Слабы знания политические?
— Совсем нет.
Задумался Викниксор.
— Дело неважно.
— Где вы его только выкопали? — полюбопытствовал Ленька Пантелеев.
— В Наробе… случайно. Спрашивал я там о политграмоте — нет ли педагога на учете. А тут он, Богородицын этот, подходит: могу, говорит, политграмоту читать… Ну, я и взял на пробу.
— Пробы не выдержал, — ухмыльнулся Янкель.
— Да, — согласился завшколой. — Пробы не выдержал… Поищем другого.
Больше Богородицын не читал в Шкиде политграмоту. Ушел он, не попрощавшись ни с кем, метнулся желтыми потрескавшимися крагами и исчез…
Может быть, сейчас он читает где-нибудь лекции по фарадизации или по прикладной космографии… А может быть, умер от голода, не найдя для себя подходящей профессии.
В табачном дыму расплывались силуэты людей.
Пулеметом стучал ремингтон, и ундервуд, как эхо, тарахтел в соседней комнате.
Кто-то веселым, картавящим на букве «л» голосом кричал кому-то:
— Товарищ, вы слушаете?.. Отдайте, пожалуйста, в комнату два. Товарищ…
А тот, другой, таким же веселым голосом отвечал издалека:
— Два? Спасибо…
В комсомольском райкоме работа кипела.