Республика Августа
Шрифт:
Упадок рождаемости
Упадок той знати, которая так долго была защищена от подозрения и презрения, был велик. Один из наиболее скептических мости поэтов эпохи сам испытывал содрогание скорби и ужаса при виде римской знати, бросившейся с высот величественной и гордой добродетели в унижение этой элегантной проституции, и он заставляет дверь одного знатного дома рассказать эту незаметную, но ужасную драму римской истории в нескольких стихах, которые нельзя читать без волнения, до того они трагичны, хотя поэт стремится выдержать шутливый тон:
Я, что когда-то была для блестящих открыта триумфов, Я, целомудрием столь некогда славная, дверь, Чей попирался порог колесниц позлащенных разбегом И увлажнялся слезой пленников, полных мольбы. Ныне сама по ночам, разбуженная ссорами пьяниц, С стоном приемлю удар их недостойной руки. Ныне постыдный венок то и дело меня украшает Или, отвергнутых знак, брошенный факел лежит. Как я могу охранять госпожи опозоренной ночи. Чье благородство теперь грязным стихам отдано. Если не хочет сама пощадить она честь свою ныне И недостойнее всех в век недостойный живет! [100]100
Propert., I, XVI, 1 сл. Перевод А. П. Рудакова.
Однако если в Италии и были еще многочисленные семьи, то никто из той маленькой олигархии, которая в Риме руководила восстановлением прошлого, не показывал подобного примера: Август и Агриппа имели по одной дочери, Марк Красс, сын богатейшего триумвира, имел только одного сына, Меценат не имел детей, равно как Луций Корнелий Бальб, бывший холостым. М. Силан имел двух детей; Мессала, Азиний и Статилий Тавр имели по трое. Семейства с семью и восемью детьми, некогда столь многочисленные, не встречались более; считали, что вполне исполнили свой долг перед республикой, когда имели одного или двух детей, и масса людей старалась избавить себя от этой низменной обязанности. Женщины, вместо того чтобы благочестиво призывать на свое плодоносное лоно покровительство Исиды и Илифии, более не стыдились и не боялись «проводить его железом» для производства выкидыша:
…чтоб безобразных морщин был избавлен живот нерождавший. [101]Вместо того чтобы жениться, для мужчин было более безопасным и приятным выбрать себе любовницу среди этих знатных дам или вольноотпущенниц, сирийских певиц, греческих и испанских танцовщиц, белокурых красавиц-рабынь из Германии и Фракии или даже любовника из тех развращенных мальчиков, которых обучали искусству наслаждения для господ мира. Эгоистическая любовь, бесплодное сладострастие и противоестественное наслаждение, с таким ужасом изгонявшиеся древними римлянами из их города, были теперь, в тот самый час, когда так восхваляли прошлое, допущены как в нравы, так и в литературу. Два знаменитых поэта, заботливо покровительствуемые знатными: Тибулл, любимец Мессалы, и Проперций, друг Мецената, — довели до совершенства римскую эротическую поэзию, которая была одним из наиболее гибельных средств, разлагавших древнее общество и его мораль. Эта поэзия развивала в заимствованных у греков литературных формах психологию чувственной любви, черпая материал отчасти в греческой поэзии, отчасти в личном опыте. Элегантные, нежные, иногда также пошлые и манерные, эти два поэта с удовольствием описывали видимые или скрытые прелести своих действительных или воображаемых любовниц, анализировали воспоминания об уже испытанных наслаждениях или удовольствие от наслаждений ожидаемых, выражали радость и опьянение разделенной любви или проклятия и мучения ревности, припоминали по поводу своих любовных похождений басни греческой мифологии или окружали их точным описанием современных нравов. Но оба они, составляя свои красивые двустишия, бессознательно работали не только над ослаблением древней семьи и древней морали, но и над ослаблением древней римской воинственности.
101
См. две элегии Овидия (Amores, II, 13 и 14), о которых можно сказать, что они ужасны в своей наивности.
Антимилитаризм
Проперций и Тибулл начали во имя бога Эрота ту антимилитаристическую пропаганду, которая продолжалась в течение трех столетий с разных точек зрения очень многими, в том числе и христианскими, писателями, пока не предала обезоруженную империю варварам. Тибулл восклицал:
Ты на морах и на суше к сражениям призван, Мессала! Ты украшаешь свой вход славным трофеем побед! Я же в любовны оковы красавицей-девушкой связан И, как привратник, сижу у неприступных дверей. [102]102
Tibull, I, I, 53 сл. Перевод А. П. Рудакова.
Тибулл хвалит простоту; он любит деревню с ее спокойствием и ее добродетелями; с меланхолическим волнением он мечтает о золотом веке, о времени, когда люди были добрыми и счастливыми, и проклинает нечестивую алчность современной ему беспорядочной и бурной эпохи. Но его похвалы простоте имеют своим основанием мотивы, совершенно отличные от тех, на которые опирались в подобных похвалах традиционалисты и милитаристы его времени. Последние желали исправить нравы и вернуть их к былой простоте и суровости, чтобы возродить поколение мужественных людей, и рассматривали войну как школу энергии. Тибулл, напротив, видит в войне, жадности и роскоши бичи, совершенно одинаковые и одинаково ненавистные, ибо они всегда бывают связаны друг с другом.
103
Ibid., I, II. 65 сл.
……………………………………………………………………
Не было войска, и войн, и раздоров, и меч беспощадный Выкован не был еще грозной рукой кузнеца. [105]……………………………………………………………………
Кто был впервые сковавший ужасное людям оружье? Варвар, наверно, был он с сердцем железным своим. С той злополучной поры для убийства, для войн и для смерти. Смерти ужасной открыт был беспрепятственный путь. Нет! невиновен был он, мы же сами направили, к горю, Друг против друга тот меч, данный для диких зверей. Это богатства вина! никогда бы войны не бывало, Если бы пили вино буковой чашею мы! [106]104
Tibull, I, III, 35.
105
Ibid., I, III, 47.
106
Ibid.. I. X, 1–8.
………………………………………………………………….
Медные стрелы от нас удалите, о мирные Лары. [107]………………………………………………………………….
Пусть я вам нравлюсь как есть, пусть другой отличается в битвах! [108]………………………………………………………………….
Что за безумство бежать страшной смерти навстречу в сраженьях! [109]107
Ibid., I, X, 25.
108
Ibid., 29.
109
Ibid., 33.
………………………………………………………………….
О сколь достойней похвал тот, кто старость лениво проводит Внуков семьей окружен, в хижине скромной своей. [110]………………………………………………………………….
Мир пусть поля посетить! Мир сияющий согнул впервые Выю волов трудовых под закругленным ярмом; Мир возрастил виноград и собрал его сок благородный, Чтоб из отцовских амфор сыну струилось вино. Мир заставляет блестеть и лопату и плуг земледельца, В мраке сокрыв кладовых грубых оружье солдат. [111]110
Ibid., 39–40.
111
Ibid., 45–50.— Все стихотворения переведены А. П. Рудаковым.
Изнеженность Тибулла и Проперция
В своей столь прекрасной первой элегии второй книги Тибулл призывает любовь почти так же, как если бы она была для него одним из богов Ларов; и эту любовь, страшащуюся смерти и меча, ищущую убежища в глубине населенных городов и уединенных деревень, питаемую чувственными удовольствиями и сентиментальными фантазиями, он помещает между божествами — покровителями семейства, которое она делала бесплодным. Он воображает, что одна Венера будет в состоянии одержать победу над дикостью, порожденной в его эпоху грабежами и убийствами гражданской войны; любовные наслаждения представляются ему как бы очистительной и возрождающей силой его испорченной и развращенной эпохи. [112] Менее нежный, менее сентиментальный, но более страстный Проперций хвалится — какой позор для древнего римлянина! — что он отказывается ради любви женщины от славы, от войны и от власти; [113] он счастлив, что сделался знаменит своей любовью к ней, и объявляет, что не хочет другой известности, кроме известности эротического поэта; [114] он восклицает, что может подняться до небес теперь, когда Кинфия отдалась ему [115] и утверждает, что ничто не стоит проведенной с ней ночи. [116]
112
Tibull, II, III, 35: "Век наш железный хвалить не любовь, а добычу лишь может"
113
Propert., I, VI, 29.
114
Ibid., I, VII, 9.
115
Ibid., I, VIII, 43.
116
Ibid., I, XIV, 9.