Рэп для мента
Шрифт:
И тут же понял, что соврал.
Перед его внутренним взором появилось весьма неприятное воспоминание…
… Роман, повинуясь кивку сержанта, шагнул в кабинет, дверь за ним закрылась, и он увидел рассевшихся по разным углам кабинета трех крепких молодых мужчин, которые были похожи больше на конкретных братков, чем на сотрудников милиции. А может быть, в свободное от работы время они и были натуральными братками. По совместительству.
Роман стоял и молча смотрел на них.
Они, в свою очередь, с любопытством разглядывали его.
Наконец, когда процедура визуального исследования закончилась, один из мужчин усмехнулся и сказал:
— А что, похож! Почти как на плакате, только гаек на пальцах нет.
Другой встал и подойдя к Роману вплотную, тихо произнес:
— У мента, говоришь, шинель шершавая?
Это была строчка из песни Романа, причем из такой песни, которая для любого мента была не то чтобы неприятной, а просто оскорбительной. Братва дружно визжала от этой песни, а этим крепким ребятам, перед которыми сейчас стоял Роман, она наверняка пришлась не по душе.
Стоявший перед Романом человек сделал неуловимое движение, и Роман почувствовал, как невидимая лошадь лягнула его прямо в печень. В глазах у Романа потемнело, и резко поднявшийся к лицу пол больно ударил его в бровь.
«Да, это тебе не алкаши в камере», — успел подумать Роман и потерял сознание.
Когда он пришел в себя, все внутренности тошнотворно ныли, во рту было кисло, а руки и ноги дрожали. Он с трудом поднялся с пола и, держась за стоявший рядом стул, медленно выпрямился.
— Это тебе для начала, — сказал ударивший его человек и указал на стул, — сядь. Еще успеешь належаться.
Роман опустился на стул и, морщась, с трудом произнес:
— Может быть, кто-нибудь объяснит мне, в чем дело?
Сидевшие по углам мужчины переглянулись, затем один из них вздохнул и сказал:
— Да ты, видать, и вправду ничего не помнишь. Но это не меняет дела. Ладно, я сделаю тебе одолжение, объясню. Ты находишься в милиции. Мы — уголовные следователи. Ни о чем пока не догадываешься? Вижу, что нет… А ты — убийца. И сейчас ты будешь все вспоминать и рассказывать. Ясно?
Роман зажмурился и отрицательно покачал головой.
— Не понял, — нахмурился следователь, — не будешь рассказывать или не ясно?
— Я ничего не понимаю, — Роман потер живот и поморщился, — кого я убил? Когда? Как? Где?
— Смотри, Серега, — засмеялся один из следователей, — правильные вопросы задает! Ему бы самому в сыскари пойти…
— Возможно, — кивнул Серега, — а пока что он решил пойти в убийцы. Он раньше только пел в своих песенках про уголовную романтику, а теперь, видать, почувствовал себя крутым и решил попробовать ее в натуре. Что, артист, не так?
— Не так! — с отчаянием воскликнул Роман. — Может, вы хотя бы расскажете мне? Может, я и вправду что-то такое оттопырил, а если расскажете, то и вспомню. А сейчас — гадом буду — думаю изо всех сил, но в голове ничего такого нет.
— Эх, артист, — вздохнул Серега, — ладно, помогу тебе. Ты шел пьяный по темной улице. Увидел одинокого прохожего и подумал: а дай-ка попробую! Никого вокруг нет, свидетелей нема, все тип-топ… Достал ствол и шмальнул в этого самого прохожего два раза. Прохожий — мертвый, а ты живой, но сидишь здесь, и ждет тебя дальняя дорога и казенный дом, прямо как в твоих песенках. Кто-то жалостливый на тебя стукнул по телефону. Есть все-таки в гражданах сознательность. Вот так, артист!
Роман вытаращился на Серегу, потом недоверчиво оглядел остальных и прохрипел:
— Не-е, не годится… Какой еще пистолет?
— Какой пистолет? — Серега сузил глаза. — А вот этот!
И жестом фокусника вытащил из ящика стола полиэтиленовый мешок, в котором тусклой чернью сверкнул хищный красивый пистолет [1] .
— Вообще-то есть некоторый опыт, — сказал Роман, глядя на согнутую спину Гнома, суетившегося в углу с угощением, — было дело, приласкали меня менты. По печени, по почкам, просто по рылу…
1
В первой части трилогии, которая называется «Романс для вора», Романа обвиняют в убийстве Боровика.
— Ну, значит, в случае чего не растеряешься, — кивнул Лысый, — а до настоящей пресс-хаты, я надеюсь, дело не дойдет.
— Как знать… — с кряхтением отозвался из угла пожилой зэк, закутанный в потертое одеяло, — они ж, падлы, те же беспредельщики, творят, что хотят.
— Это точно, — Лысый вздохнул, — хуже мента зверя нет.
Со стороны двери послышалось металлическое лязганье, и все повернулись в ту сторону.
— Не иначе как по твою душу, — с сочувствием произнес Лысый, — не дадут человеку освоиться…
В камеру вошел пожилой прапорщик в засаленном мундире, и Лысый сказал:
— Слышь, Тарасыч, вы там что — оборзели, что ли? Еще часа не прошло, как человека на шконку кинули, и сразу на викторину тащите? Козлы!
— Сам такой, — невозмутимо ответил Тарасыч, — мое дело маленькое — сдал, принял, по коридорчику проводил… А ты меня животным обидным называешь. Вот умру я от обиды, кто тебе будет гостинцы таскать? Сейчас молодые не такие, как я, они с тебя последнюю шкуру снимут.
— Да ладно тебе, — усмехнулся Лысый, — такие, как ты, долго живут.
— Ну что, артист, пошли, — совсем по-домашнему сказал Тарасыч, — там тебя следаки ждут не дождутся.
— Лучше бы они меня совсем не дождались, — Роман неохотно поднялся с койки, — на допрос, что ли?
— А то куда же, — ответил Тарасыч, — ты, это, руки за спину убери и в коридоре не шали. Там со мной еще двое молодых, они только и ждут, как кому-нибудь по почкам навалять. Что скажут — делай сразу.
— Ладно, — кивнул Роман, — со мной проблем не будет.
— Меньшиков, на выход! — казенным голосом приказал Тарасыч и угрожающе загремел ключами.