Ремесло сатаны
Шрифт:
Одна Труда могла бы помочь, но грех подвергать опасности эту добрую девушку. Она и так на большом подозрении у Шписса. И если бы он меньше боялся этой «героической» латышки, забронированной как в панцирь в свое суровое целомудрие, он выгнал бы ее. Но попробуй выгнать! Шписс разве в самом крайнем случае отважился бы на такую меру!..
Он, циник, пошляк, немчура, смотревший на латышей как на скотов, он питал к Труде какой-то суеверный страх. Ему казалось, что это лесная дриада, одна из тех могучих и сильных дриад, населяющих густые леса Латвии, что перевоплощаются в каких угодно женщин, и в знатных баронесс, и в простых служанок, и как те, так и другие могут задушить любого самого крепкого мужчину…
Эта весна была двадцать первой в жизни Труды. При всем своем аскетизме, — аскетизм потому, что она с какой-то особенной враждебностью относилась к мужчинам, — Труда не могла, а может быть, и не хотела, наконец, устала бороться, заглушать в себе властный голос природы в эту двадцать первую весну, с чрезмерной настойчивостью звавшей ее к тем радостям, которые она отталкивала от себя…
На ее белом, свежем и всегда чистом лице вскочили кое-где предательские улики девичьих томлений — прыщики.
Вера заметила это, да и нельзя не заметить, а в одиночестве наблюдательность особенно изощряется…
Труда забежала к ней под предлогом уборки, а на самом деле перекинуться словечком-другим.
— Труда, у вас есть жених?
— Нет, балисня, у меня нет никакой сених…
— Но вы любите кого-нибудь?
— Папасу любила, вас люблю.
— Нет, я не об этом, я о другой любви. Нравился ли вам какой-нибудь мужчина? Хотелось ли вам прижаться к нему, чтобы он вас целовал крепко-крепко… Вас целовали, Труда?
— Нет, балисня, меня так никто не селовал! — вздохнула монументальная дева Латвии и вместе с этим вздохом всколыхнулась могучая грудь. Тихо, тихо заалела Труда горячей краской. Даже лоб и шея покраснели.
Сконфузившись, что-то пробормотав, Труда поспешила уйти.
А в кабинете Шписса сидел приехавший из Либавы брюнет, высокий, узкоплечий, с бледно-матовым лицом и черной ассирийской бородой. Он привез собственноручное письмо Юнгшиллера, где король портных, этот рыцарь круглой башни, приказывал господину Шписсу немедленно же отпустить Забугину «с подателем сего».
Шписс не раз получал от Юнгшиллера такие строго начальнические и сжато-лаконические письма. Он пробежал еще и еще знакомые, готическим шрифтом выведенные строки. Да, да, почерк Юнгшиллера, какие же могут быть сомнения? Кроме того, высокий брюнет, хорошо воспитанный, с манерами отменной плавности, изысканно одетый, внушает доверие.
Но береженого Бог бережет.
— Все-таки не запросить ли мне господина Юнгшиллера телеграммой? Вы понимаете, для большей, так сказать, гарантии. За эту девчонку я очень, очень серьезно могу ответить.
Счастливый обладатель чудесной ассирийской бороды пожал плечами с любезно-снисходительной улыбкой.
— Как вам будет угодно, как вам будет угодно… Может быть, со своей точки зрения, вы изволите правильно рассуждать… Но, во-первых, в интересах самого же господина Юнгшиллера возможно скорее доставить беглянку.
— В Петербург? — подхватил Шписс.
— О, нет! Совсем, совсем в другое место! Куда именно, я не вправе сказать, к сожалению… А во-вторых, теперь военное время, кто же не знает, как идут телеграммы? Трое суток один конец, трое — обратный. Это — при самых благоприятных условиях шесть дней… А через шесть дней наша пленница будет…
— Капут? — весело полюбопытствовал Шписс, сделав характерное движение ребром ладони по собственному горлу.
— Нет ничего невозможного… — уклонился гость от прямого ответа.
«Однако у этого красавца немного выпытаешь», — с досадой мелькнуло у Шписса. Он спросил:
— Прикажете поставить ее в известность?
«Ассириец» кокетливо сощурился, что-то соображая…
Кинул отрывисто:
— Нет! Не надо, пусть до самого последнего момента ничего, не знает. И никому ни слова…
— Когда вы намерены отбыть?
— Часа через два, приблизительно. А теперь мне хотелось бы отдохнуть, привести себя в порядок, заняться туалетом…
— Сделайте одолжение… К вашим услугам любая комната в замке… Сделайте одолжение… К вашим услугам.
Шпис провел «ассирийца» в ту самую комнату для гостей, где больше недели кейфовал на сытых баронских харчах Генрих Альбертович Дегеррарди.
И, как тогда, явилась монументальная горничная с кувшином воды.
— Как вас зовут, мой дружок?
— Труда.
— Труда? Это, не правда ли, от Гертруда? Гертруда! Что-то массивное в созвучии и так гармонирует со всем вашим величественным обликом…
Узкими ассирийскими глазами гость слишком пристально смотрел на девушку.
Ожог, а не взгляд! Труда вспыхнула, горячая золна прокатилась по всему телу. Ходуном заходила могучая грудь, так ей тесно вдруг стало под кофточкой.
«Дитя природы, кажется, совсем неискушенное в любви, — подумал „ассириец“, — надо ее просветить!..»
Близость молодой и сильной женщины волновала его, значительно, таким образом, облегчая «просветительную» миссию.
Он молвил чужим, сдавленным голосом:
— Дружок, вода холодная?
— Осень холодная, клусевая… — Труда сама не узнала своего голоса.
— Вы мне поможете умыться… но это немного погодя… поставьте кувшин… Вам тяжело… вот так… а теперь… теперь дайте взглянуть на вас… Какая вы гордая! Я представляю себе такой латышскую Диану… Я хочу быть вашим Эндимионом…