Реформатор
Шрифт:
Украдкой (как выяснилось плохой украдкой) Никита налил себе полный фужер красного вина и, давясь под гневным отцовским взглядом, выпил судорожными, какими-то икающими глотками. Отец как будто специально протрезвел именно в этот момент, чтобы немедленно изгнать Никиту из-за стола.
«Идеология, я имею в виду оформленную и, в принципе, поддающуюся разумному объяснению систему представлений о жизни и смерти, сейчас никого не волнует, — выручил (отвлек отца от неотвратимых воспитательных действий) Савва. — Волнует что? В сущности, ничто, за исключением остаточного чувства, что что-то не так, не туда все идет, не так делается. Но этого недостаточно. Из этого материала полноценную революцию не выкроить. Разве что, — нехорошо улыбнулся, — срезать накладной карман с бумажником. Хотя, конечно, — добавил после паузы, — небольшую кровь можно пролить. И она будет пролита, — переставил с подоконника на стол очередную бутылку вина. — Есть такой политологический термин, — посмотрел в окно, где не было ничего кроме теплого ветра и дождя, — нерезультативная кровь».
«Совсем как безалкогольная водка», — взгляд отца затуманился. Он как бы заранее (опережающе) опьянел и одновременно… успокоился.
Теперь ему было не до воспитания отрока Никиты.
Никита подумал, что теория отложенного выигрыша (пусть даже в виде очередного глотка вина или водки) определенно имеет шансы на существование. И еще подумал, что давно уже, точнее, со времени возвращения из Крыма, он не ощущает даже фантомного присутствия реки общей крови, а ощущает… что?
В данный момент — алкогольное дыхание отца и Саввы.
Впрочем, Никита их строго не судил, потому что и сам был не вполне трезв, а следовательно и от него пахло отнюдь не розами.
Они сидели на кухне, думая (и переживая) каждый свое, и смотрели друг на друга как три (большой, средний и малый) медведя.
И река общей крови, странным образом трансформировавшаяся в воздушную реку алкогольного дыхания, несла их уже как трех бумажных змеев… куда?
Никита зажмурился.
И… вновь увидел летящую сквозь ночное дождливое небо дельтапланеристку.
Он подумал, что сходит с ума.
Или — пребывает в ожидании совершенно невероятного отложенного выигрыша.
В сущности, подумал Никита, вся человеческая жизнь, помимо того, что она ничто, есть ожидание мифического отложенного выигрыша. Который не может быть больше (меньше)… смерти. Правда, ставки делались в одном зале, о выигрышах же (или проигрышах) предполагалось узнавать в другом, находящемся, так сказать, в ином информационном пространстве, откуда, как известно, письма шли (идут) слишком долго. А какие в редчайших и недоказанных случаях доходили, те представлялись безнадежно замусоренными ничего не значащими словосочетаниями, произвесткованными инсультно-инфарктными артериями, так что никакой свежей (новейшей) вести было не пробиться сквозь них.
«Я устал находиться во власти пассивного чувства, что что-то не так, — продолжил Савва. — Действие, пусть даже ошибочное, разрушительное, в любом случае предпочтительнее рабьего бездействия. Мир устроен так, что во времена бездействия любое действие притягивает к себе лучших, как магнит. Или ты сомневаешься в том, что все лучшее в мире из железа? Когда Бог берет паузу, на сцену выходит кто? — спросил Савва. Отец, как загипнотизированный кролик смотрел на бутылку. Никита не знал, кто выходит на сцену, когда Бог берет паузу. Конечно, он мог зажмуриться, но… не гурия же (если верить турецким строителям) дельтапланеристка в самом деле выходит (вылетает?) на сцену, когда Бог берет паузу? — На сцену выходит герой!» — подытожил, как вбил гвоздь, Савва.
«И он, как железо к магниту, как банный лист к жопе, прилипает к… чему?» — икнул отец.
«Уж во всяком случае не к “Солнечной революции”, или “Прогрессивному гороскопу”», — скривил губы Савва.
«Герой-дурак, — заявил отец, — его потом смешивают с дерьмом, потому что когда Бог берет паузу… должна длиться пауза»…
«Наверное, — согласился Савва, — но она истекла… в моем сердце, магнитная эта пауза».
«Значит тебе все равно, кто наниматель, для кого, собственно, ты ищешь национальную идею? Кто воспользуется твоим открытием, если, конечно, оно состоится?» — скорее утвердительно, нежели вопросительно произнес отец.
«Боюсь, мы с тобой по-разному понимаем природу божественной паузы, — сказал Савва. — Ты понимаешь ее, как скорбную остановку бытия, я — как конкурс идей, тенденций, когда есть возможность всем себя проявить, чтобы потом восторжествовало лучшее».
«Запомни, сынок, — неожиданно трезво, как будто и не пил, произнес отец, — во все времена в конечном итоге торжествует всегда худшее!»
«Точка отсчета, — вдруг совершенно неожиданно для самого себя (как будто кто-то чужой, подозрительно умный) произнес Никита. — Всякое действие проистекает из точки отсчета, которая, собственно, и определяет это действие».
«Эта точка — превосходная, практически недосягаемая, ибо она почти за гранью жизни, степень отчаянья, — странным образом не удивился предположению Никиты Савва. — За ней нет ничего, потому что ничего быть не может. С этой точки, как с астеройда, стартуют великие идеи и замыслы, потому что она вне земного притяжения. Главное, туда попасть, — задумчиво посмотрел в темное кухонное окно Савва, — и удержаться. Дальше проще, потому что дальше начинается собственно творчество».
«И ты знаешь, что это за точка?» — поинтересовался Никита.
«Две точки, — усмехнулся Савва. — На одной точке все равно что на одной ноге. Долго не простоишь. Мы же не аисты, — строго, как если бы Никита настаивал на том, что они — аисты, — посмотрел на брата, — чтобы стоять на одной ноге».
«И не цапли, — рубанул рукой как саблей воздух отец, — и, конечно же, не фламинго».
«Почему у всех птиц, которые любят стоять на одной ноге, длинные острые клювы?» — задумчиво произнес Савва.
«Они, видишь ли, — усмехнулся отец, — выхватывают ими из болота лягушек».
«Может, назовешь эти точки? — предложил Никита, опасаясь очередного утекания беседы в… камыши, где стояли на одной ноге, высматривая в болоте лягушек, птицы с длинными клювами. — Если, конечно, в русском языке наличествуют подходящие слова».
«Запросто, — не стал чиниться Савва. — Икона и водка».
«Ну да, — Никита подумал, что можно отправляться спать. Он и так засиделся. Вот только спалось на полный желудок не очень хорошо. Снились… прохладные воды, ускользающие, (как лягушки в болоте из-под длинного острого клюва жажды), как только Никита припадал к ним пересохшей пастью. — Что же еще?»