Разведчик
Шрифт:
А вот и сама рядом, никак в себя прийти не может.
Ладно. Скинул я мешок, вытащил гранаты, осмотрел — мало ли что, не рассчитывали их все же на такие фокусы. Вроде все в порядке. Ну, я тогда запалы вставил, две «лимонки» на ремень подвесил, а остальные обратно в мешок сложил.
Заодно обойму в «ТТ» поменял. Пусть, думаю, лучше девять в пистолете будет, чем после четырех выстрелов обойму менять.
— Дай гранату.
Ого. Быстро же девочка оклемалась. И даже слово правильное произнесла.
— Нет.
— Боишься, не умею бросать?
А то. Знаем мы таких гранатометчиков, насмотрелись. Так бросит — и себя подорвет, и меня заодно. Только под танк и посылать.
— Боюсь, — говорю, — что умеешь. И бросишь. А сколько народу на этот грохот сбежится, ты подумала? Всю округу хочешь на уши поставить? Рыжая, наша задача тогда будет считаться выполненной на «отлично», если мы придем, уйдем — и ни одна травинка не шелохнется, и ни одна живая душа не заподозрит, что мы тут были.
— А мертвые?
— А что мертвые?
— Мертвые души. Они ведь тоже могут поднять тревогу. Да и сами…
— Знаешь что, — говорю, — давай будем с живыми разбираться, а покойники уж как-нибудь без нас обойдутся. И вообще, — говорю, — я по мертвецам невеликий специалист. Я больше по тому, как из живого покойника сделать.
— Если бы черный маг, — заявляет Кара, — узнал твое настоящее имя, он бы даже после смерти заставил тебя служить своей воле.
— Черный маг? Этот самый Гарик Охламон? Так я ему целых два раза свое имя повторил. И имя, и звание, и даже часть свою назвал.
Кара на меня с таким ужасом уставилась, что я и впрямь струхнул малость. Чем, думаю, черт здесь не шутит, а вдруг этот Гарик меня и вправду выудить по имени может. Прихлопнуть не прихлопнуть, но запеленговать — уже хреново. Арчет же намекал что-то насчет того, что он на той стороне появиться не может, потому что его на расстоянии чуют.
— Да нет, — говорю, — бред. Он бы меня уже давно выловил. А он мне даже приснился — и все равно найти меня не мог.
— Он был в твоем сне?! И ты жив!
— Только щипать меня не надо, — говорю. — То, что я живой, — в этом я уверен. Вот насчет здравости рассудка — сомневаюсь.
— Ничего не понимаю, — шепчет Кара. — Гор-Амрон давно должен был наложить проклятье на твое имя. Если он сумел узнать твое полное имя.
И тут до меня дошло. Вспомнил я, как он на первом допросе меня спрашивал — и что я ему ответил.
Сел на землю и заржал во весь голос.
Кара на меня смотрит — и ничего не понимает. Только винтовку поудобнее перехватила, на тот, наверно, случай, если проклятье только сейчас подействовало. А я хохочу — остановиться не могу.
— Пусть, — сквозь смех выдавливаю, — накладывает. На живых и, главное, на мертвых пусть накладывает. На всех мертвых 134-й стрелковой дивизии. От Днепра до Волги и обратно до Днепра, за три года — ох и много же мертвых на его зов из братских могил повстают. И таких плюх ему навешают, таких проклятий поналожат — до самого Страшного суда не проикается.
— Да объясни ты, — рыжая меня даже за плечо начала трясти, — толком.
— Я ему свою часть назвал, — хохочу. — Вэ-чэ номер такой-то. Хорошо хоть полевую почту не приплел. Это… ну, как тебе объяснить… если б я сказал, что я воин дружины барона Лико, а он на всю дружину такое проклятье… наложил, много бы толку с него было?
— Т-ты… т-ты…
— Я. Сергей Малахов, старший сержант разведывательной роты 134-й стрелковой дивизии! — ору. — Именно так я ему и сказал, идиоту лысому. Два раза повторил. И фамилию и имя и… тьфу, а отчество-то забыл.
— Что за отчество?
— Ну как бы тебе объяснить, — говорю. — У нас, в моем мире, в мое полное именование еще и имя отца входит. Так что ни черта у лысого Охламона не выйдет.
— Ну, Ма-алахов, — говорит Кара, — ну… знаешь, мне даже убивать тебя немного расхотелось. Очень хочется посмотреть, что ты еще выкинешь.
— Слушай, — а я еще, дурак, не отсмеялся до конца, — а за что ты меня так не любишь?
Тут рыжая сразу смеяться перестала.
— А за то, — шипит, — что ты меня три раза побеждал. Три раза, Ма-алахов.
— Могу и в четвертый, — усмехаюсь. — Мне понравилось.
А вот в этот раз очень больно было. Потому как сапогом по лицу. Хорошо еще вполсилы, зубы целые остались.
Поднялся кое-как, кровь вытираю.
— Ты что, — спрашиваю, — совсем одурела?
А она мне платочек протягивает. С кружевами.
— Пошли. Нечего тут рассиживаться.
Развернулась и зашагала.
Черт, думаю, хлопнуть бы ее в спину — и вся проблема.
Нет, но это ж до чего меня довести надо, чтобы мне такая мысль вообще в голову пришла!
Даже захотел было догнать ее и вперед пойти, так ведь дороги не знаю.
По холмам продирались где-то час. А то и больше — часов-то нет. Неприятное место эти холмы, очень уж для боя несподручно — пока за очередной гребень не перевалишь, что за ним — не видишь. А для засады в самый раз.
В таких холмах и лощинках минометчики любят располагаться. Поди определи их тут.
Ну а за холмами лес. Старый знакомый. Тоже вроде и живой, но все равно словно мертвый. Неприятный лес.
Я даже с рыжей заговорил, первый раз с тех пор:
— Что с лесом-то случилось?
А рыжей вся эта местность тоже сильно не по нраву — озирается во все стороны, винтовку держит так, будто из-за каждого куста на нее рота выпрыгнуть может, и крадется — ни один сучок не хрустнет. Я, глядя на нее, тоже «ТТ» на изготовку взял.