Чтение онлайн

Я сентиментальна, еще как, но не по поводу вещей, которые не связаны с моими воспоминаниями. «Сентиментальность» происходит от sentir («чувствовать») — снова это слово для физической и эмоциональной памяти. Сентиментальность — чувство, которое опредмечивает. Она кристаллизует чувство, превращая его в сувенир, в вещь, позволяющую хранить — но не проживать — эмоцию. Обмен она не продлевает, но когда никто не занимает наши мысли, или когда с нашими чувствами что-то не так (их не принимают), или когда те, кого мы любим, не проявляют заботу, не слушают или не коммуницируют через что-то еще, тогда да, — мы обращаемся к ней.

О да, предметы — приятный предмет для размышлений.

Но стоит сломать памятную вещь — выбросить кольцо, разбить подаренную вазу — и придется переформулировать, возможно, даже переговорить с кем-то, если это еще возможно. Однако люди не ломают вещи, по крайней мере не специально или не часто. На этом рынке полно вещей определенного типа — от которых сложно избавиться. Мне хорошо знакомо навязчивое присутствие вещей: когда покупаешь что-то дешевое, или не в твоем вкусе, или в честь обреченных отношений, когда идешь на компромисс — вещь может остаться с тобой навечно. Если тебе так и не удалось вложиться во что-то подходящее, ты, защищенная со всех сторон неидеальными воплощениями, не желая бросать деньги на ветер, можешь отвернуться от вещей целиком, отказываясь о них думать. Эти полуиспользованные, блокирующие эмоции вещи продолжат свое существование и после нашей смерти, когда кто-то другой станет их заложником. Хорошо, что есть молодое поколение: если бы не они, как бы мы продолжали жить? После определенного возраста всё накопленное теряет значение, но его можно переприсвоить, передавая вещи дальше или обещая это сделать. Не принадлежащие ни нам, ни нашим наследникам, реликвии приобретают ценность без значения. Даже в виртуальном мире мы можем что-то наследовать от унаследованных объектов.

В объектно-ориентированном программировании «наследованием» называют поведение, которое может быть перенесено на другие объекты. В программировании объект, разумеется, не трехмерный: это данные плюс метод. Запрограммированный объект — это его характеристики плюс то, как он используется: его данные инкапсулированы в функциях. Тогда зачем называть его объектом, зачем облекать его в фигуру речи? Дело в том, что программирование семантично. Названия — инструменты «схватывания», наведения мостов между концепцией и кодом — и то, с помощью чего они схватывают, имеет физическую форму, или по крайней мере так кажется. Язык программирования метафоричен: его «объекты» соотносятся с объектами реального мира. Когда мы называем данные + метод «библиотекой» или «чекаутом», их легче понимать, обслуживать, развивать как виртуальное, но среди прочего это говорит о том, что наши принципы поведения берут начало в реальном мире. Виртуальный объект — на самом деле чемодан без ручки, штука, безделушка, предмет светской беседы, сам по себе ненужный до тех пор, пока не вызовет наш отклик. Как и в реальном мире, «наследование» порождает «иерархию» — принципы поведения переносятся с объекта на все его отношения. Следуя физическим метафорам, мы повторяем ошибки Реальной Жизни в интернете. Так не должно было случиться. Cеть могла быть идеальной в своей абстрактности. Она могла дать нам шанс.

Мы создаем вещи, не вполне понимая зачем. Может, нам просто нравится акт создания. Мы объясняем создание вещей стремлением удовлетворить наши потребности, которые, впрочем, едва ли понимаем сами. Невозможно иметь представление обо всех назначениях вещи или пытаться создать нечто исключительно полезное, ведь мы не знаем, чем всё закончится: бутылка из-под молока станет вазой, писсуар — скульптурой Дюшана. Мы не можем предугадать, когда или каким образом вещи нас покинут, сломаются ли, износятся ли, в какой момент по колготкам пойдет стрелка, закончится ли история стакана тем, что он разобьется вдребезги, брошенный из одного конца комнаты в другой (ты мог в кого-нибудь попасть!), или переживет нас. Поэтому мы и избавляемся от них, показываем, кто здесь главный, отдаем, выбрасываем их. Чтобы использовать вещи, мы должны разорвать с ними связь. Вещи должны отличаться от нас, чтобы мы могли функционировать. Мы должны быть уверены, что мы — не-объекты.

«Просто ты не в моем вкусе», — сказал ты мне однажды.

То есть я была ничем, ну или практически ничем. Как бы там ни было, ты сказал, что тебе никогда особенно не нравился цвет моих глаз. Наверное, окажись ты на амстердамском блошином рынке, ты бы нашел стеклянные глаза, которые бы лучше подошли одному из нас. Ты разобрал меня на запчасти, или я сделала это сама, добровольно, чего бы мне это ни стоило, чего бы они ни стоили для тебя. Я знала свой рынок, привыкла к тому, что мужчины воспринимают меня по частям. Разобраться на части — лучший способ пересобрать себя заново или смириться с собственной разобранностью. Что-то внутри меня хочет ломать всё вокруг, в том числе себя.

Я сажусь в кафе, оно тычет мне в нос своим массивным фарфором шестидесятых и семидесятых, кофейные чашки из разных сервизов и выцветший ситец обращают мое внимание на разговор, который эти вещи ведут с посетителями — красивыми и исключительно современными, — и друг с другом. Предметы в кафе принадлежат разным эпохам, но все они «ретро», напоминают о бракосочетаемых предметах на рынке — латунный лобстер выглядывает из ведерка со льдом, в кастрюлях лежат пластиковые бананы, — похоже на сюрреалистическое искусство. Сюрреалистичными объекты становятся благодаря своим диалогам, тому, как они коммуницируют, какие пары они образуют. Новые сексуальные партнеры волнуют всегда, по сравнению с этим любое секс-шоу в Квартале красных фонарей выглядит прозаично. Предметы на рынке и в кафе не были созданы друг для друга. Они ведут чудной разговор. Без союзов грамматика становится невозможна: чайник без крышки, пенал, полный ржавых ключей-без-замков, одинокая рука манекена, жестом указывающая — на что?

Почему мы цепляемся за это старье? Потому что новые вещи нас пугают? Мы больше не нужны вещам. И вот мы судорожно переприспосабливаем их, как та дизайнерка мебели, к которой меня отправили хозяева квартиры: ее столы и стулья были сделаны из купейных коек; крой ее одежды был сложным и жестким, не признающим ее тело; на шее — ожерелье из часовых шестеренок, как этот указатель из переплетенных столовых приборов, что висит надо мной в кафе. Нам больше не нужно, чтобы вещи работали. Мы передаем их по кругу, как что-то новенькое, назначаем им цену, такую же высокую, как луковицам голландских тюльпанов, просто за то, как они выглядят, за то, что они в нас пробуждают. Неудивительно, что они нас покинули. В супермаркетах последние яблоки со штрих-кодом сигнализируют, что пора пополнить запасы. Я слышала, хотя и не видела собственными глазами, что холодильники могут делать покупки за своих хозяев, что машины могут сами записываться на техосмотр. Теперь предметы разговаривают друг с другом виртуально, они больше не реализуют наши фантазии. Похоже, это их фантазии теперь реализуем мы.

Такие новости обычно приходят из Кореи, Японии. Откуда-то еще. Но даже здесь сеть может выловить практически всё, что я пожелаю. Я могу попросить знания, секса, любви, и всё это появится в Реальной Жизни чуть позже: придет по почте, будет распечатано на 3D-принтере, окажется сидящим на высоком стуле за барной стойкой. Элемент ожидания всё еще присутствует: микропустота порой незаметна из-за своего размера, а это значит, что сеть состоит в непростых отношениях с реальностью, настолько же непростых, как связь слова с его объектом.