Чтение онлайн

Жизненный опыт так быстро опускается до прозы. Гранитные книги на могильных плитах в Ницце разъедают воспоминания. Что ж, ты никогда не остаешься с книгой наедине, особенно когда ее пишешь. Есть ли лучший способ вписать свое имя в историю? Правда, тут имена мертвых обращаются в пустые страницы. Существо есть плоть: живет через нее, с ней умирает. Слово не выживет без страницы, без экрана. Пропало одно, и второе туда же, хотя неисписанная страница — это всего лишь лист бумаги.

Возможно, мне стоит забыть всё это, отпустить. Кто желает бесконечно скорбеть на кладбище, полном плохих однотипных скульптур: белые, как обмылки, аморфные нимфы, их гибкие ноги сливаются с постаментами — замысловато — секс там, где должны быть ангелы (кто знает, что движет теми, кто сооружает памятники мертвым?). Один хороший бюст — Антуан Балестра, — может, он и напоминает что-то живое; повсюду искусственные цветы, кованые розы с налетом соли, популярные здесь морские узлы.

Ni moi sans toi: надгробие супругов.

Без тебя нет меня.

Только я плачу здесь, на кладбище в Ницце, потому что богатые могли позволить себе устраивать из смерти представление, при этом довольно уродливое. Дурной вкус — есть ли что-то более человеческое? Плохая шутка — едва ли вопрос жизни и смерти. Ты научил меня смеяться над собой — именно «над», не «вместе с», — и мне нравилось чувствовать, как я закаляюсь, каменею. Бывают ли задачи тяжелее, грубее, бывают ли метемпсихозы приземленнее? Если хочешь, можем поднять ставки. Если чем дальше, тем ближе, если нагота — последняя маска, означает ли не-коммуникация максимальную близость? Давай придумаем новую игру с новыми правилами, шутку без смешной концовки, бородатый анекдот без бороды.

• Мы должны пожениться, а затем не видеться и не говорить друг с другом, никому об этом не рассказывать. Влияние этого на наши жизни смогут обнаружить только после того, как мы умрем.

• Я могла бы годами работать над нашим недолгим временем вместе, служить ему, как монахиня. Кому судить, что действительно важно или что в конечном счете от нас останется?

На кладбище в Ницце палки и камни [26] …

Ну я же шучу.

Знаешь, шутить можно по-разному, не все шутки смешные.

На обратном пути в гостиницу я набрела на водопад. Он был сооружен (табличка) в 1855 году. Написано, что его выключают каждый день в пять вечера. Такой каскад– обманка, имитация природы. Это чтобы мы отдыхающие могли поиграть в жизнь на берегу моря? Шутка — это ответ на внезапный вопрос, искусственный водопад вдруг за поворотом. Позади водопада когда-то находился проход — надзорная площадка для пленения вида, который преломляется в воде, льющейся в подобие прудика. Проход закрыли в 1983 году (ворота с еще одной табличкой FERME [27] и еще одной: BAIGNADE INTERDIT / КУПАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО). Почему водопады романтичны — я имею в виду настоящие? Потому что они порывисты? Потому что они падают? Я готовила себя к возвышенному, а встретила что-то невнятное. Смешно то, что я не выношу крушения своих иллюзий.

Это потому что ты хочешь жить в ромкоме.

Снова вниз по холму. Ты прав, Ницца действительно забавная, и она мне подходит. Здесь есть всё для оперного представления: конфетные декорации, всюду балконы, террасы, кабинки для переодевания. Сюжетные возможности везде, где личное трется о публичное (не на том ли строятся комедии?), фикция бок о бок с аутентичностью. Сейчас в баре «Ле Аутентик» полно людей, плоть и кровь нависают над резинками купальных шорт и бикини. Смотрю вниз — те же неприкрытые тела заполняют галечные пляжи. Почти полностью голые — тем вероятнее комедия ошибок, одно слово под маской другого, каламбур…

И как мне мой отпуск, нравится?

Как?

Ницца — как то обсыпанное сахаром печенье Nice [28] : оно, если честно, не найс, за последнюю печеньку не сражаются, оставляют в пачке; сам город — детская шутка. Воздух здесь тяжелый и соленый, но тут красиво, чисто и тепло — лето, о котором Англия мечтает, но крайне редко видит. Меня вполне устраивает сахарная крошка. Если говорить о печенье, то это его лучшая часть. Да, милая Ницца. Сгодится.

В 8:30 утра из Ниццы — пригородный поезд, пересекающий границу с Италией, заполнен пассажирами в рабочей одежде, все стоят. Это не те люди, которых я видела в замке в Ницце, или в старом городе, или на Английской набережной. А может и те, но выглядят они в этой будничной одежде красивее, чем в выходных костюмах, и их красота как-то связана с тем, что им есть куда ехать. Мне советовали оглянуться на Ниццу, потому что самой красивой она предстает в момент, когда ее покидаешь, и хотя я выбрала место против хода, поезд постоянно въезжал в тоннели, так что вид я пропустила. Кто мне советовал посмотреть? Ах да: За тем изгибом, сказала К., за крутым поворотом, где земля поднимается над водой.

Пломбирные виллы тянутся вдоль одного из самых красивых побережий Европы. Об этом мне рассказал сайт, на котором я покупала билет. Омываемые морем и солнцем, дома выглядят симпатичными, неважно, что происходит внутри. Это из-за дистанции?

Нет места красивее того, что мы покинули. Красота — часть ухода. Уходящие могут скучать по тому, что оставили позади, но впереди всегда брезжат новые перспективы, наполняя радостью момент ухода: радостью оказаться где-то еще или радостью, которую находишь в себе в новом месте. Идеальным отпуском были бы постоянные прибытия и отправления; потому что иначе мне становится скучно уже на третий день, скучно как дома, но без привычных удобств, но всё время быть в пути — значит постоянно набирать ход, как если бы я летела на аэроплане на запад вслед за солнцем, преследуя один и тот же час, пытаясь успеть, надеясь никогда не состариться. Только вот сегодня я направляюсь на восток, в закат, теряя время, которого у меня никогда не было.

Ты всегда был тем, кто уходит. Ты воспользовался этой привилегией. Нет никого красивее уходящего; никто не готов быть оставленным так, как тот, кто уйти не может. Если бы только я могла всё время уходить, я бы никогда ни по кому не скучала.

В обращенном к морю окне, между железнодорожными путями и водой, рекламные щиты мешают обзору, чередуя солнце и тень. Подъезжаем к станции — рекламы дешевого магазина, где я закупалась подростком: женщины в бикини с жесткими чашечками, круглыми как футбольные мячи. Они на пляже, каждая из женщин на своем отдельном рекламном билборде, согнутая в какой-то полупозе, готовая вбежать в волны или выйти из моря на берег. На фотографиях волны неподвижны, но настоящие волны между билбордами движутся, и я смотрю то на волны, то на фотографии волн, увеличенных и застывших, на заслоняющих их женщин в бикини. На их возраст. Я хотела выглядеть как они, но не до конца понимала зачем. Не чувствуя твердой почвы под ногами, я узнала, что значит быть привлекательной, раньше, чем поняла, что хочу привлекать.

В Вентимилье спешу обменять французские купоны на итальянские билеты, отыскать нужную платформу на новом языке. Трое парней — англичане — стоят перед поездом, курят на дорожку. На них футболки и джинсы разных оттенков синего, и они создают впечатление людей, путешествующих ради удовольствия, в пути, как и я, но не такие, как я. Не здороваюсь. Сегодня я не хочу быть англичанкой. Я пытаюсь выглядеть, как пассажиры поезда, будто мне есть куда ехать, чем заняться. Я не хочу завязывать разговор. Сумею ли я объясниться?