Разрушить Илион
Шрифт:
Я не танцевал десять тысяч лет. Когда мы шли танцевать, мы надевали джинсы в обтяжку, швы на этих джинсах были тщательно потерты хлебной коркой. Наши рубашки были донельзя приталены, а подтяжечная сбруя образовывала на спине узор посложнее "лестницы святого Иакова" или "фигуры оймеджей".
Мы танцевали под "Кинг Кримсон", и "Тэн-си-си". Мы млели в темноте под лед-зепплинскую "Лестницу в небо" и арию Марии Магдалины из "Христа". Мы скакали под "перлов", "слайдов" и "пинков". Иногда мы снисходительно разминались под "АББА" и никогда под "демократов".
С тех пор мальчики изрядно поглупели, а девочки помолодели, постройнели и посимпатичнели. И все танцевали под Давида из "Аукциона". И пел Давид по-русски:
Рыбка плавает в томате,
Рыбке в банке хорошо.
Что же я, ядрена матерь,
В жизни места не нашел?
О-о-о-о-е-о-х-х!
Мы танцевали под музыку тогда, они танцуют под слова сейчас. Впрочем, этим разница и исчерпывалась, механика процесса и его физиологическая подоплека остались те же.
Попсовый мальчик говорит что-то на ухо колготочной девочке, а рука его будто невзначай соскальзывает с ее плеча на талию и еще ниже. Девочка запрокидывает голову, хохочет, эволюции руки решительно не замечая. Игра, правила которой известны всем.
– А вот этого не на...
– проговорил я и осекся, подумав: "Собственно, почему бы и нет?"
За пухлыми губками оказались острые зубки и шустрый язычок. Не скажу, что было неприятно. Смущали лишь фиолетовые кинжалы у горла и на затылке. Сердечишко колотилось. Теперь не я танцевал, меня танцевали.
Вокруг одобрительно считали:
– Десять, пятнадцать, двадцать...
– Триста... Пятьсот... Даешь рекорд!
– Миллион!
Кто-то дохлопал меня по плечу.
– Слышь, мужик, остынь. Ажио взопрел весь. Слышь, че скажу! Твоя-то, кажись, тут где-то...
Я дернулся, и кинжалы вонзились в затылок. Я рванулся и взвыл от боли. Я вырвался, посмотрел по сторонам и увидел то, чего не видел раньше.
Вероника. Десять, двадцать, тысячу раз тиражированное лицо. Вероника в вареной юбчонке, вероника в бананах, вероника, к кому-то льнущая, вероника, от кого-то отбивающаяся, вероника, смеющаяся над кем-то, и вероника, над которой смеется кто-то.
Вика. Ника. Вера.
Вероника.
Я схватил за руку ближайшую веронику, и она с готовностью повернула ко мне улыбающееся лицо, знакомое до затерявшейся в левой брови родинки.
Я шагнул к ней, но пухлые губки сложились в трубочку и втянули воздух. Вихрь подхватил меня и понес туда, откуда я только что вырвался. Фиолетовые ногти зажали сигарету, услужливо загромыхало кресло, глубокая затяжка, задержка дыхания, а потом меня выдохнули через нос вместе с аккуратным сизым колечком.
– Вот теперь лети. Фу-у-у!
Я никуда не полетел. Мне некуда было лететь. Я стоял на месте, а моя голова делала семьсот семнадцать тысяч девятьсот шестьдесят четыре оборота в секунду. А вокруг стояли вероники.
Но я же знаю, что Вероника одна! Которая из этих?
– А ты в сердце загляни. В нем ищи корень, - посоветовали косоворотки.
Я машинально поблагодарил и двумя руками остановил вращение головы.
Дождь начинается с капли.
Лучше бы они вообще не имели лица.
На улице:
– Девушка, милая девушка, как вас зовут?
– Вероника.
– Вы позволите взглянуть на ваше сердце?
– Отвали.
На скамейке в парке:
– Девушка, вам не скучно?
– Теперь скучно. Проходи, не засти.
Первая дюжина меня отшила, и я понял, что все делаю не так. Слишком робею, и в глазах ясно читается, что именно мне нужно.
Первая удача стоила мне трех дней осады, двух коробок конфет, бутылки шампанского по ресторанной цене и пачки "Мальборо". Первая удача обернулась поражением. Я держал сердце на ладонях и чуть не выл от досады: не то. Еще три дня я пытался втолковать это веронике, с ужасом ожидая, что шоколад кончится - и опять слезы.
На третьей дюжине сформировался свод правил:
– не спешить.
– не медлить.
– не молчать.
– делать паузы.
– говорить обо всем, кроме главного.
– ничего не обещать словами.
– обещать все, но не словами.
– не просить.
– брать, но так, словно делаешь одолжение.
Я разработал проникновенно-внимательный взгляд.
Я раздобыл всепонимающе-усталую усмешку.
Я сочинил пять гладких и пять колючих историй, которые проговаривал бархатистым, обволакивающим голосом.
Я купил коробку иголок для проигрывателя и два ящика пластинок "Алан Парсонс проджект".
Началась работа. Скоро я очень удивлялся, если в середине последней песни на второй стороне ("Старый и мудрый") не видел протянутого мне сердца.
Совсем негодные я возвращал немедленно. Если же замечал хоть одну дорогую мне черточку, оставлял.
Я отчаялся найти море и хотел составить его из капель.
Это титанический труд, сродни старательскому: из горы пустой породы вымыть несколько драгоценных пылинок. Попутно выяснилось, что вероники совершенно лишены инстинкта самосохранения. Чем больше скапливалось у меня сердец, тем больше было желающих. Очередь выстраивалась на три квартала. Пришлось отказаться от музыки и историй. Соседи были очень недовольны шумом на лестничной площадке, но после трех минут общения со мной готовы были согласиться даже на установку парового копра у себя под дверьми. Зато очень довольны были таксисты: вероники не скупились и оплачивали дорогу в оба конца, частенько забывая сдачу.
Иногда у меня собирались друзья, и я отдыхал, уютно устроившись в глубоком мягком кресле. Мы курили, пили кофе, слушали музыку и говорили обо всем на свете, от экзистенциализма до прогрессирующего в некоторых странах амбидекстризма. Приятно пообщаться с людьми, читавшими "Я и Оно", "Гиту" и "Миф о Сизифе".
Но однажды ввалился какой-то тип в расстроенных чувствах, с дрожащими губами и дергающейся щекой, вырвал меня из любимого кресла и заорал, брызгая горькой слюной: