Разработка
Шрифт:
– Вопросов нет! Всегда рад потолковать с бывалым человеком.
Ильюхин поднял глаза на стоявших по стойке «смирно» Ткачевского, Потемкина и Уринсона и негромко скомандовал:
– Все на выход!
Ткачевский выставил оперов из их собственного кабинета чуть ли не пинками и аккуратно прикрыл за собой дверь. Ведя Потемкина и Уринсона по коридору к своему кабинету, Ткачевский на всякий случай продолжал тактично и всепонимающе улыбаться. И, только закрыв плотно дверь своего «бункера» начальник уголовного розыска района начал орать, но не очень громко. Орал Ткачевский минуты две, и все больше затейливым матом, так что самыми цензурными словами в этой страстной речи были, наверное, «пидормоты» и «головожопусы». Потемкин и Уринсон вздыхали и перебирали пальцами свою одежду, словно пятиклассники, попавшиеся в школьном туалете завучу за курением…
Между тем Кеша, оставшись наедине с полковником, без спросу схватил сигарету из лежавшей на столе пачки, нервно затянулся и забормотал:
– Короче, я вижу, ты здесь начальник…
– И не только здесь, – чуть «поджал» Виталий Петрович.
Кеша кивнул:
– И это я вижу. Я это… не первоход, оперов знаю… ты вкуриваешь? Так вот: на мне сегодня одна квартира, больше не наскребете, да и с ней надо еще попариться… ты не злись… Зато я знаю за налет, что был на Суворовском третьего дня.
Полковник мгновенно напрягся:
– Это тот, что с трупом и похищенной картиной Клеверова?
Иннокентий заинтересованное напряжение почуял мгновенно, а потому начал разгонять сигаретный дым уже чуть ли не вальяжными движениями руки:
– То, что жмурик на них, я не слыхал, но… но это даже к лучшему. А клевер там или ромашка – я не спец… но если дам адресок того, кто взял картину… да и остальной хлам… А? Как?…
– Заманчиво, – повел шеей Виталий Петрович. – А адресок-то точный или на глазок – «вроде третий этаж в четвертом или пятом парадняке»?
– Точный! – успокоил собеседника Кеша и заржал: – Этот чертополох вам стучит, когда ему надо… а тут просто так хапнул у залетных – видать, барыш перетянул оперативный интерес. Но иногда заглатывать хлопотно – крючок могут выдрать вместе с желудочным соком…
Ильюхин, сердце которого застучало, словно дизельный мотор, скрестил руки на груди:
– И что ж за это, если все «в цвет»?
Иннокентий тонко улыбнулся, словно дипломат на официальных переговорах:
– Сам понимаешь: барыга с лету сдаст хлопцев… и их не пляшут!
– И ты ни при чем?
– А как «при чем», ежели он сдает? – изумился вор.
Полковник одобряюще усмехнулся:
– Ну ты рысь крученая! Что просишь-то?
Кеша недоуменно повел головой:
– Ну не конфет же в камеру?! Ты ж седой уже волчара: соскакиваю я тогда с квартиры и – краями… Как в море корабли…
Виталий Петрович решение принял мгновенно, но «для понта» подвигал бровями, повздыхал, похмурился и только через не слишком длинную паузу махнул рукой:
– Черт с тобой! Даю слово, что если картина будет сегодня у меня в кабинете, то ты уйдешь.
Кеша слизнул с верхней губы выступившую легкую испаринку:
– А мне только и полагаться, что на твою порядочность. Смотри, начальник, мне «вышак не ломится»! [28]
В последней фразе сильно нервничавший, несмотря на внешнюю раскованность, вор все же не удержался от легкого намека на угрозу. Полковник скривился, будто съел что-то кислое:
– Не порти песню!
– Да я так… для блезиру, – засуетился Кеша, поняв, что ляпнул лишнее: – Извини дурака.
28
Не грозит высшая мера наказания. Одновременно это цитата из фильма «Место встречи изменить нельзя».
– Бывает, – согласился Ильюхин, подходя к двери и широко ее распахивая: – Ткачевский! Витя! Заводи тарантас, седлай коней, готовь своих кавалеристов к атаке!
Теоретически Виталий Петрович мог бы забрать «тему» к себе в главк, но из «педагогических» соображений решил не делать этого. К тому же если Кешу отпускать, то именно на 16-м повиснет очередной «глухарь» нераскрытой квартирной кражи – оно, конечно, глухарем больше, глухарем меньше… Но все-таки… И вообще – Ильюхин уважал и любил «окопы»…
Кеша не соврал. Ткачевский, Потемкин и Уринсон изъяли картину и прочий похищенный скарб быстро, нагло и красиво. Убийц скупщик сдал, еще не успев доехать до набережной Лейтенанта Шмидта. Иннокентия пришлось отпустить, а Потемкину полковник лично показал, как в материале навести тень на плетень. Показал настолько убедительно, что молодой опер чуть было сам не поверил в полную невиновность Кеши. В результате была сочинена (а точнее, практически продиктована) выжимающая слезу дотошнейшая справка, заканчивавшаяся сакраментальной фразой: «…не представилось возможным». Уже собравшись было уходить из отделения, Виталий Петрович задержал взгляд на Уринсоне – Борис почему-то выглядел менее возбужденным успехом, нежели просто излучавшие азарт Потемкин и Ткачевский.
– Чего такой кислый? – поинтересовался полковник.
– Депрессия, – пожал плечами Уринсон. – Вялость всю неделю… Бывает, товарищ полковник… У меня жена – художница, у нее через неделю выставка в Варшаве, так тоже дома – сплошные нервы… Ничего…
– Нет «чего»! – рявкнул вдруг Ильюхин. Потемкин вздрогнул, схватил переполненную окурками пепельницу и побежал ее вытряхивать почему-то на улицу.
Виталий Петрович между тем скомандовал Уринсону:
– Открой-ка сейф!
– Мой?
– Так… приплыли. А чей еще, муж художницы?!
Борис быстро открыл свой сейф.
– Так, четвертое снизу дело – мне!
Уринсон выкинул папку, и полковник раскрыл оперативно-поисковое дело по факту разбойного нападения на гражданку Корзун Н. Я.
В нехорошей тишине зловеще шелестели страницы.
– Ага… Гражданка Корзун… сняли полупальто, серьги… Помнишь?
– Само собой, – бормотнул Уринсон. Ильюхин кивнул:
– Я не спрашиваю тебя, почему так мало бумаг… Я сам знаю – почему. Я даже не говорю, что все бумаги, которые есть, – липа. Нет проблем! Расскажи-ка ты мне, касатик, приметы похищенного. Весь список назубок!