Разорванные узы
Шрифт:
Я замечаю, что оба они бросают взгляды на мои руки, и с рыком раздражения засовываю их в карманы — это заставляет их резко отвернуться от меня. Это не страх и даже не почтение, а беспокойство, что я «сорвусь» — ужас, который никто из них не хочет высвободить так близко к их драгоценной маленькой Связанной. Особенно после того, как они наблюдали за нашим взаимодействием и теперь точно знают: моё отвращение к Связанной чудесным образом не исчезло из-за её присутствия.
Как будто это вообще возможно.
Гриф прочищает горло:
— Независимо от того, что она сделала, я не переступлю эту черту.
Норт делает несколько тщательно контролируемых вдохов:
— Я понимаю твои рассуждения, однако…
— Никаких «однако», Норт. Мне всё равно, что она сделала, потому что дело не в ней. Дело во мне и моих границах. Я не стану тем типом Связанного, который использует свои способности против неё. Я не могу контролировать то, что знаю, когда она лжёт, но могу контролировать это. Я ничего не скажу — если только её жизнь или наши жизни не окажутся в непосредственной опасности.
Когда Норт снова открывает рот, а его губы уже кривятся в рычании, Гриф снова перебивает его резким тоном:
— Непосредственная опасность, Норт, а не бесконечная чушь, в которой мы существуем каждый чёртов день.
Словно вспомнив о потерянном личном составе Тактической Команды и членах Совета, которые уже звонят ему, чтобы ныть о повышенных мерах безопасности, Норт разворачивается на каблуках и уходит — без сомнения, в свой кабинет. Мои ноги невольно подстраиваются под его шаг, и я подавляю рык раздражения из-за того, что мои Узы вынуждают меня оставаться в здании теперь, когда знают, что она здесь.
Двери лифта закрываются за мной и Нортом, оставляя Грифа позади без единого слова — так мой старейший друг может беспрепятственно хмуриться сквозь одностороннее стекло на мой самый страшный кошмар, ставший реальностью.
— Что могло заставить её волосы так измениться?
Я даже не хочу смотреть на влюблённое лицо брата — желудок уже скручивает от затаённой боли в его голосе.
— Не знаю и мне всё равно.
Это выводит его из себя — сегодня его терпение на исходе, — но он ждёт, пока голос не станет ровным, прежде чем попробовать снова:
— Возможно, я не считаю, что она представляет опасность для тебя, Нокс, но я согласен: она не та аномалия, за которую себя выдаёт. Не знаю, как она скрывает свой Дар от нас, но уверен: её волосы — ключ. Должны быть; я никогда не видел ничего подобного, но моим Узам это нравится.
Норт никогда не говорит о своих Узах.
Он делает всё возможное, чтобы притворяться, будто мы столь же спокойны и нормальны, как и остальное сообщество Одарённых. В моём животе зарождается зерно тревоги. Если он обсуждает это со мной сейчас, всё куда серьёзнее, чем он пытается показать. Когда мои Узы одобряют мысль о том, чтобы оставить девушку здесь с ним, а мне вернуться к своим записям в поисках ответа на его вопрос, мои подозрения только крепнут.
Она может быть создана для нашего уничтожения, но я не собираюсь лежать и смотреть, как это происходит. Я скорее сожгу нас всех дотла, чем окажусь с ней в ловушке.
ТРИ
ГЕЙБ
Последнее, чего мне хочется после того, как моё сердце буквально вырвали из груди — и сделала это моя собственная Связанная, — идти в комнату для разбора полётов и рассказывать о том, что я сделал с теми разведчиками Сопротивления. Но я всё равно это делаю.
Я сижу возле кабинета больше часа, пока Норт и другие старшие тактико-оперативники не приходят, чтобы задать мне стандартный набор вопросов. Впрочем, Норт молодец — он берёт на себя большую часть этой ерунды. Я никогда не спрашивал его, кто ведёт разбор его собственных миссий и пользуется ли он такими же привилегиями, но сегодня я чертовски благодарен за его вмешательство.
Когда он наконец просит остальных уйти, заявив, что отчёт более чем достаточен, он остаётся на месте — и я без слов понимаю, что мне нужно сделать то же самое.
Как только дверь плотно закрывается за остальными оперативниками, Норт вздыхает так, будто весь мир попал в его чёрный список, а затем поднимает взгляд, встречаясь со мной глазами:
— Как ты на самом деле себя чувствуешь?
Вся теплота и лёгкая улыбка, которые только что были на его лице, исчезли. Но, несмотря на крутой график обучения, я уже свободно разбираюсь в запутанных и сложных манерах Дрейвенов. Посторонние видят лишь фасад — безмятежного и невозмутимого члена совета, спокойного человека с аурой безобидности, из-за которой вы быстро начинаете сомневаться в слухах, окружающих его родословную.
Только те, кому Норт доверяет больше всего, могут увидеть за тщательно выстроенным образом того, кем он является на самом деле: беспощадно преданного и жёсткого опекуна. То есть, несмотря на жёсткий тон его голоса и холодный взгляд, я точно знаю: сейчас он готов натравить какое-нибудь кошмарное создание на кого угодно за то, что меня ввергли в такое отчаяние.
Если бы только виновником не была наша Связанная.
Проблема в том, что от этого я чувствую себя ещё более жалким. Остальные члены нашей обречённой Группы Связанных держались в той комнате для допросов куда лучше, чем я, — никто больше не сорвался, чтобы вывернуть наружу всё содержимое своего желудка.
Я закрываю лицо руками, чтобы не смотреть на него.
— Я знаю, что должен пройти сеанс консультирования, и знаю, что у тебя сегодня и так слишком много дел, но можно я сделаю это сейчас и покончу с этим, чтобы не возвращаться сюда? Я не… не хочу здесь задерживаться.
Норт не заставляет меня объясняться, не требует вслух произносить, что я хочу убежать как можно дальше от этого здания и от слов нашей Связанной. Вместо этого он на мгновение перебирает какие-то бумаги в руках, словно о чём-то размышляет, — старая привычка, — а затем отвечает:
— Я планировал записать Олеандр на те же занятия, что и тебя, в Дрейвене, чтобы ты мог приглядывать за ней. Я могу внести изменения, если это… тебе не подходит.
Я с трудом сглатываю, ещё сильнее потирая лицо, будто так могу избавиться от этой тоски.
— Ей безопаснее, когда кто-то из нас присматривает за ней.
— Так же просто записать её на онлайн-занятия и оставить в особняке, пока мы не получим какие-то реальные ответы.
Я усмехаюсь, но звук получается жалким.
— У меня есть единственный ответ, который мне нужен. Я правда думал, что должна быть какая-то причина для её ухода, что-то серьёзное. Я был уверен, что мы что-то упустили.