Чтение онлайн

Илья Ильич вдруг почувствовал, что больше не сможет слышать ее жирный, ленивый голос, видеть эти тонкие, шевелящиеся губы. Он схватил бумаги, выскочил на кухню. Долго перебирал бланки авторских свидетельств. Фальшивые красные печати, пририсованные к таким же фальшивым лентам, пестрели на заглавных листах. Он яростно заиграл желваками: «Гусыня! Ей бы только набить свой ненасытный зоб!!» Внезапно почудилось, что от бланков пахнуло ее жирными, приторно-душными кремами. Спазм тошноты подкатил к горлу. Он с яростью захлопнул папку: «Все испакостила! Все!»

С той поры дома старался не работать и бумаг никаких не хранить.

Он вспомнил тот давнишний случай. Поежился: «В принципе Ирина оказалась права. Если общество не оплачивает этот труд, значит, он не нужен. Вот и выходит, что она своим практичным, примитивным умом поняла давно то, к чему я продирался годами». Он встал, подошел к окну. Уперся взглядом в глухую стену: «Но как же жить? Чем?»

За спиной тихо тренькнул телефонный звонок. Он нехотя обернулся, взял трубку.

– Илья Ильич, вас срочно к главному инженеру.

«Что за пожар?» – с раздражением подумал он.

В приемной терпко пахло кофе. Раскрасневшаяся, взволнованная секретарша тотчас начала выговаривать: «Как не совестно? Я уже хотела посылать за вами. – Округлив испуганно глаза, выпалила скороговоркой: – Разве вы не знаете? У нас фирмач из ФРГ. Сейчас вместе с главным пошли по цехам осматривать наше оборудование. Бегите скорей, включайте свою установку. – Окинув цепким, оценивающим взглядом его серый домашней вязки свитер с истончившимися локтями, мгновенно накинула ему на плечи белый туго накрахмаленный халат. – Вы хоть галстук подтяните, – с брезгливой жалостью выдохнула она. Илья Ильич смешался. Покраснел. Послушно затянул потуже узел. Беспомощно улыбнулся: «Так хорошо?» Озабоченно сдвинув тонкие, выщипанные бровки, она снисходительно кивнула: «Сойдет». Начала торопить: «Скорей, скорей». В дверях столкнулся с запыхавшимся кадровиком. «Давай бегом в цех», – отрывисто, по-военному скомандовал тот. Илья Ильич болезненно передернулся. Глянул исподлобья: «Какого рожна? Что я ему, мальчик на побегушках? Тыкает, командует». Они шли кратчайшим путем, через узкие переходы, мрачные, выкрашенные серой больничной краской коридоры. Впереди Илья Ильич, сзади, тяжело посапывая, кадровик. «Шире шаг, шире шаг», – то и дело понукал он. «Будто подконвойного ведет, – невесело усмехнулся про себя Илья Ильич. — Говорят, во время войны служил в заградотряде. Неужели стрелял в своих? – острый холодок пробежал у него по спине и затылку. – А что? Очень даже может быть. Приказали и пошел. Как же теперь живет?» Ему неудержимо захотелось оглянуться. Он чуть сбавил ход, обернулся. «Давай, не задерживайся», – крепкое плечо кадровика уперлось ему в спину. Из-под седого короткого ежика сурово блеснули выцветшие голубые глаза. «Ненавижу, – горечь внезапно комом подкатила к самому горлу, – ненавижу!» Ему стало нестерпимо душно. Он рывком ослабил узел галстука. Каким-то сиплым, каркающим голосом прохрипел: «Не сметь мне тыкать. Не сметь!» Кадровик испуганно отшатнулся: «Лебеденко! Ты что? Я ж тебе в отцы гожусь». Илья Ильич, не оборачиваясь, понесся по коридору. «Жалеешь? Тотчас нюни готов распустить, – безжалостно клевал он себя. – А кто пожалел тех стариков и детей? Ты же сам, своими ушами слышал, как год тому назад эта сволочь выхвалялась в курилке: «Весь район от татарвы в двадцать четыре часа очистили. В грузовики – и к эшелонам. Чтоб духу их не было». Еще хвастал, что зашел в чей-то дом, взял со стены клинок. По сию пору висит у него над диваном. Теперь ветеран. Дети его с праздником поздравляют. Внуки той татарвы». Он чувствовал, как все глубже и глубже вязнет в топкой трясине злобы, отчаяния, ненависти. И вдруг промелькнула отчетливая, ясная мысль: «Хорошо, что отец не дожил до этого. Блаженны лишь верующие».

В цеху было необычно малолюдно. Илья Ильич тотчас понял, что вся свита уже здесь. Он прошел стремительным, быстрым шагом к своей установке. Включил ее, запустил программу. По экрану дисплея заскользили зеленые строчки. Слаженно заработал механизм. Внезапно какое- то горькое торжество начало распирать его душу: «Черт с вами! Пусть я оказался в самом низу вашей лестницы. Но то, что мною сделано, вам не отнять». Он услышал, как за его спиной зашаркали шаги, зазвучали голоса. Но не обернулся. И лишь только тогда, когда главный инженер окликнул его, поднял голову. Немец – маленький загорелый крепыш в черном, щегольском пиджаке и белоснежной рубашке, наклонив лобастую голову, быстро обошел вокруг установки. Несколько минут молча следил за ее работой. Затем небрежно, щелкнув ухоженным ногтем по обшивке, что-то сказал переводчику. «Идея отличная, но плохой дизайн», – перевел тот. Главный инженер искательно, смущенно улыбаясь, то и дело кивая, поддакнул по-немецки: «Яа, Яа». Илья Ильич почувствовал, как в нем начала нарастать волна ярости: «Плохой дизайн! А ты бы помотался за комплектующими, собрал бы десятки подписей, оббегал бы все службы… – Внезапно словно протрезвел: – Какое ему дело до наших бед?»

Свита, тихо переговариваясь и шурша туго накрахмаленными халатами, двинулась дальше.

Вечером он ехал в трамвае к матери в Заречье. А мысли были еще там, на работе. «Как же дошли до жизни такой? Как из победителей стали побежденными?» И снова, как днем, промелькнула отчетливая мысль: «Хорошо, что отец не дожил до этого».

Водитель объявил: «Следующая остановка – конечная».

Илья Ильич вышел. Ступил в знакомую полутьму…

Недалеко светился огнями трамвайный парк. Вспомнилось, как отец бессонницей страдал. А тут звонки. Лязганье стрелок. Перестук колес. Бывало, ночи напролет у окна стоит. Не шелохнется. Иногда с Ильей-маленьким разговаривает. Благо оставались одни. Мать устроилась ночной нянечкой в детдоме. Сестра Лиля посапывала за занавеской.

– Папа, ты воевал. Мы вон как живем: топчан да табуретки. А у Сенкевичей пианино. Диван. Их отец даже пороху не нюхал. В кожаном пальто теперь ходит. Зубы золотые поставил. Важный такой. На казенной машине ездит.

Отец усмехнется:

– Эх ты! Чижик-пыжик! Правду говорят: «У кого жемчуг мелок. А у кого суп не густ». На черта мне диваны да пианины! Вот один глаз – это да. Хочу на тебя да на Лильку поглядеть. Не завидуй ты, сынок, барахлу. Дело наживное. Выучишься. Начнешь работать. И все у тебя будет.

Отец совсем ослеп где-то в конце сороковых. Было тогда Илье лет восемь. И как-то самой собой получилось, стал у отца поводырем. До сих пор иногда чувствует на плече руку. Канавки, выбоины примечает. И услышит знакомое «цок-цок» – вздрагивает. Ни с чем не спутает. Знает – металлическая палочка по тротуару бьет. И очки темные ненавидит. Раньше только слепые носили…

Он открыл калитку. Стукнул щеколдой несколько раз, как было заведено с детства. Мать выглянула из сеней.

– Илья! А я о тебе подумала только что.

Они зашли в дом. Мать захлопотала: «Давай есть, ты ведь с работы». Он начал было отнекиваться. От всех сегодняшних передряг кусок в горло не лез. Она всплеснула руками: «Что ж ты гребуешь материной едой».

От этого словечка «гребуешь» вдруг пахнуло его детством. И будто все тяжелое, нажитое годами, свалилось с плеч. Он рассмеялся. Обнял мать. Закружил. «Скобариха ты моя». Сколько лет со своей псковщины приехала, а нет-нет да и ввернет словечко. Уплетал за обе щеки. Мать сидела рядом. Подперев голову.

– Илья, я ведь согласие Антону Петровичу дала.

Илья Ильич чуть не поперхнулся. Считал это дело решенным. Нет – и точка. Удивленно вскинулся:

– Ты что, мама, серьезно?

Она кивнула головой.

– Сегодня бумаги подписала. Сам спозаранку привез. Сказал — срочно. Тебе просил пока не говорить. Мол, незачем трезвонить. Может, еще ничего не получится. Дело не из легких.

Илья Ильич подскочил, точно ужаленный.

– Ты хоть понимаешь, что сделала? Они ведь тебя не за красивые глаза зовут. Они одним махом двух зайцев убивают. И хоромы свои спасают, и тебя в бесплатные домработницы берут. Будешь стирать и подтирать за ними.

Мать слушала, поджав губы. Сметала с клеенки невидимые глазу соринки. А голова ее склонялась все ниже и ниже. Ненавидел в ней эту покорность. «Никогда не умела постоять за себя. Всю жизнь считает, что кому-то обязана. Тянет свою лямку, да еще и радуется: «Слава богу, здоровы, сыты, одеты. Войны нет. Чего еще нужно?» Из-за этого и живем скудно. Приучены – нам и малые крохи громадным караваем кажутся»,– думал с озлоблением.

– Нет, мать! И в мыслях этого не держи!

Она взглянула виновато: