Шрифт:
Рассказ.
Когда потерял он свою жену, на целых двенадцать часов, он и тогда, не очень и удивился. И мыслей черных, в голове у него не возникли. «Ладно,– говорил он, хотя и с горечью. – Видать, а и правда, баба бесится. Сидит, видимо, снова у своей подруги».
А у нее эти выходки, с исчезновением из дома, было уже не первый раз.
– Боюсь я, – говорила она ему, еще до переезда сюда, в этот город. – Чувствую. Данька так у меня и не родится – умрет. И я ему тогда, никогда не буду мамой».
Да, беременность, у нее всегда тяжело проходила. А что удивляться. Жили они тогда, на Крайнем Севере. Она там преподавала в школе, русский язык и грамматику, а он, трудился в районной газете, журналистом. И вот, однажды, к нему в редакцию, прибегает женины подруга, с которой она приехала по распределению из Магадана, кричит ему уже с воплем:
– Паша! Паша! Приди же себя! Наталья, твоя жена, слышишь ты, умирает».
А он, в это время, сидел в обеденном перерыве с коллегами, травил анекдоты. От ее выкрика, он прямом смысле, слетел с кресла. Руки у него затряслись, а сам он весь побелел.
– Что?! – выдохнул он, вздрогнувши.
–Умирает. Не слышишь, что ли? Роддом наш, куда я звонила: кричат мне. Надо ее в Магадан отправить самолетом. Иначе…».
Мысли у него от этого сообщения, путаются, трясет голову, чтобы прийти в себя.
Его кто – то из коллег, подхватывает, трясет его, чтобы он, наконец, пришел в себя. Да и после, когда он чуть пришел в себя, долго он еще не понимал, когда ему наперебой стали кричать.
– Ну ты даешь… Ты это прекрати… Не пугай ты нас…
Это уже потом, через какое – то время, видимо, он все же пришел в себя. Да и коллеги, спасибо им. Хором закричали:
«Надо звонить первому секретарю, чтобы он самолет срочно дал на вылет в Магадан».
Тогда, в то советское время, видимо, было чуть проще, простым, советским гражданам. Надо самолет, – смешно это сегодня говорить, – телеграфировали в Москву, на имя Леонида Ильича Брежнева, не задумываясь даже о последствиях. Север ведь все же. Репрессия, лагеря, этого никто не забыл. Особенно те, которые гнили в то время в лагерях. Остатки страха, остались все же у них, впитавшись в кровь.
Почему я тогда не полетел? До сих пор этого понять не могу. Да и секретарь, мне отговаривая, сказал:
– Не беспокойся. Довезут твою жену. Целости и сохранности…»
Она улетела. Но, все было напрасно. Прямо в самолете она, родила нашего сына. Но уже мертвого. А после этого случая, с нею что – то начало твориться. То впадала в уныние, то кричала мне в лицо, с разъяренным воплем:
– Я хочу умереть! Даньки, моего нет! Не мешай! Я хочу умереть!
Что делать мне было? Тоже вместе с нею умирать? Что только я ей не говорил:
– Будут! Будут у нас еще дети.
А она мне, даже до конца не выслушивая мои доводы, выкрикивала:
– А, зачем? Даньки все равно моего уже нет! Зачем тогда мне жить.
Однажды, после такой очередной выходки, устал я слушать её вопли, решительно сказал:
– Довольно! Мы переедем на «материк». Комментарий не будет. Там и родишь этого ребенка».
Конечно, если б у меня тыла не было, я бы не знал, что и предложить ей. Благо у нас «на материке», и дом уже был готовый – кооперативный, из двух комнат. Тогда северянам было легче с квартирным вопросом. Однажды, уже не помню, кто – то спросил. То ли в шутку, то ли всерьез?
– Хочешь кооператив вступить?»
Я говорю ему, без всякого желания.
– А, зачем? Да и денег нет у меня».
Старанием этого человека, занесли все же меня в список.
–На всякий случай»,– сказал он мне, похлопав по плечу.
Вскоре и деньги нашлись. Благо, всего-то надо было две тысячи рублей – это первоначальный взнос. (Деньги тогда еще советские были). Выбор тогда был большой: мог и в Москве получить квартиру, кооперативную, мог и в Подмосковье. Но Москва меня, тогда не очень прельщало. Большой город, суета. Уставал я там. Поэтому, я отказался тогда от этого выбора. Теперь бы я с удовольствием. Москва, Петербург – это те города, где можно комфортно жить, в нашей новой уже России. Да эти города, если уж откровенно, разительно разнялись от других наших провинциальных городов. Эти города, в народе, как-то относились, как к другому что ли государству. Государство в государстве. Вроде бы и народ один, а живёшь там, как в чужбине. Да и в столицу просто так, нельзя было приезжать. Особенно, такие драконовские методы стали проявляться в этой новой России. Всюду милиция (теперь уже, милицию, сменяемым президентом – переименовали, на полицию), на каждом шагу, проверка документов. Будто, казалось, ты забрел случайно, занятый неприятелем город. Как мои знакомые, горестно, шуткой, говорили:
– Первый сорт, второй сорт.
После переезда, у нас, вроде, все стало налаживаться. Но я, видимо, поторопился, ошибся в своих прогнозах. Где – то уже к осени, на втором году, ей взбрело в голову, или как мы иногда любим в шутку говорить: «Моча в голову ударила», отправилась она пешком, на нашу недавно купленную дачу. А дача наша находилась от города, восемнадцати километрах. Это, ведь, долго идти. Я об этом вначале не знал, пока она сама мне в слезах не рассказала. Осенью ночи холодные. Что она там, на даче, делала в это время года? Дача, только название было. Домика там не было, кроме, как клетушки – туалета.
Она мне потом рассказывала:
– Дошла еле – еле. Каблук на сапогах сломала. И весь этот путь шла, чуть не босиком, по осенней дороге.
–Зачем?
– Не знаю. Я хотела умереть. Данька меня звал.
Я понял тогда, ее спасти может только, новорожденный ребенок. Но я теперь опасался. У нее гипертония. Временами у неё за двести доходило давление. Я был тогда, действительно, на изломе. Я уже не говорю, что она предприняла перед отъездом из Севера. Я журналист, все время в поездках, дома редко я бывал. Помню, когда приехал я из очередной командировки, мне она и сообщила, будто как купила, какую-то редкую вещь:
– Я изменила тебя, чтобы родить Даньку. Решила, раз с тобою не смогла родить, то от него – уж точно я смогу.
Я был в шоке. В моем роду, не принято было, бросать своих законных жен. Заскрежетал зубами, от бешенства, расколол купленный недавно в магазине телевизор, а чуть поостыв, решил этот случай забыть. А куда мне было деться.
Сказал только:
– Хочешь, уедем? А его забудь.
Потом помолился перед образом, сказал себе, взмолившись:
– Господи! Избавь меня от этого позора.