Чтение онлайн

Утром первого января Носов пошел на дежурство в райотдел хмурый, невыспавшийся. Всю ночь проорали, прокувыркались, прокатались с горок; где-то в пятом часу он попробовал было притулиться в маленькой комнате, поспать хоть часа три — сутки ведь надо быть как штык, неизвестно, как сложится обстановка! — но приперлись и туда, загомонили, затормошили снова — надо было идти, пить, орать песни хриплым уже голосом… Лильке хоть бы хны — а знала ведь, что ему на службу. Может, удастся прикорнуть маленько в отделе…

Путь его лежал на этот раз через большой барачный массив, и в тех домах было дело: предстояло задержать и доставить в отдел злостную тунеядку и хулиганку Вальку Князеву.

Дело ее возбудили в первую неделю декабря, вот по каким обстоятельствам: напившись с утра, Валька начала с громким матом носиться по барачному коридору, пинать стены. Выглянула соседка, прикрикнула — и тут же скрылась, бросилась запираться с визгом, потому что Князева, обретя, наконец, конкретный объект посягательства, стала яростно терзать ее дверь. Кто-то распахнул окно, выскочил на улицу (все происходило на первом этаже), побежал звонить в милицию. С шофером Валеркой Двойничниковым выехал помощник дежурного Женька Арбузов. Они втащили бушующую Вальку в ее комнату. Арбузов пошел записывать объяснения соседей, а Валерка остался наедине с нею. Валька продолжала метаться, пыталась вырваться обратно, орала, — и неожиданно, схватив короткий черенок от лопаты (мать ее работала дворником), стукнула им шофера прямо по лбу. Шапка смягчила удар. Отсюда действия Вальки — хулиганство, связанное с сопротивлением работнику милиции — приобретали уже серьезный уголовный характер. Дело легло на носовский стол. И тотчас прибежал к нему начальник уголовки Севка Панич, зашумел, засуетился:

— Князиха загремела! Не верится… Майский день, именины сердца! Чес-слово… Всю, сука, плешь нам переела… И когда только мы их всех, сволочей, пересадим?..

Слава над Валькиной головой действительно витала худая. Она, во-первых, была известной проституткой, хоть и самого нижнего уровня: ловила клиентов возле винных магазинов, на улицах, в дни получек караулила у заводских проходных — ее «вычисляли» моментально, без работы она не сидела. Оставив мужика у себя дома, она бежала в магазин, купить на его деньги вина и закуски. Тем временем вступала в дело князевская мать: садилась на колени к клиенту, лезла целоваться — и, бывало, урывала свое. Тут же, в этой обстановке, существовала и четырехлетняя Валькина дочка. Второе: нередко на выходе из ее дома клиента стерегли уже шустрые, жестокие барачные ребятишки и обирали уже окончательно. Так что страдала и общая оперативная обстановка.

Вальку сутки продержали в отделе по указу о мелком хулиганстве и еще двое суток — по сто двадцать второй, — и когда Носов впервые увидал ее, она была уже вполне трезвая, с покорным и смиренным лицом. Оно было смуглое, тонкое, скорее грузинского, чем русского типа. Но виделся уже и хищный, низко-чувственный разлет ноздрей, недобрый прищур глаз, складки у рта. Как оказалось, ее высылали раньше за тунеядство и проституцию, а после судили за хулиганку.

— Это… что, у тебя тогда уже и ребенок был?

— Я ее в колонии родила. Мне немного давали, полтора года, она это время там же, в Доме ребенка, была.

— Судьбу же вы своим детям готовите… Не жалко их?

— Что вы говорите, гражданин следователь! Как не жалко. Так уж… получается.

— Может, проще было не заводить?

— Может, проще… Только женщине без ребенка трудно, это тоже надо понять. А если взять в заключении? Подумаешь о нем — вот душа и согреется.

Конечно, есть еще бабий инстинкт, тело, могущее плодоносить… Как-то при допросе одной воровки, рецидивистки из отпетых, он удивился, узнав, что у нее есть семилетний сын где-то в детдоме. «Как ты на это пошла?» — «Очень просто. Освободилась как-то, поширмачила маленько, пододелась, сажусь ночью в такси, кричу шефу: „Шеф, заделай ребенка!“ — „Бутылка, мать!“ И всех дел… Теперь хоть есть о ком думать, кому письма писать…»

Удар палкой-черенком Князева категорически отрицала:

— Не трогала и не трогала! Сам там бегал за мной, упал…

Вызванный шофер заорал на нее с порога:

— Глаза бы мои на тебя, Князева, не глядели, уши не слушали! Товарищ следователь, можно я ей самой по башке шмякну? Покоя нет никакого. Что ни неделя, то вызов в ихний барак: опять дебоширит. Последний стыд ты и совесть потеряла!

— Не била. Не била, и все.

— Я тебе покажу «не била»…

— Э, э, тихо! — вмешался Носов. — Вот что: провожу теперь очную ставку, выписываю тебе, Валера, постановление, и дуй с ним на экспертизу. А тебе, любезная Валентина, греметь да греметь под фанфары…

— Конечно, — заханжила Князева, — я хоть что скажи, мне никто не поверит. Вам ведь вся вера. А вы только и думаете, как человека засадить…

После очной ставки вдруг заплакала:

— Отпусти-и! Дочку мою… ну пожалей, а? Она умрет с матерью, мать сука у меня… специально ее заморит, чтобы жить не мешала, лишний кусок не тянула. Ну родила же я ее… что делать-то, что?! Одна она только и есть. Не бери грех на душу, дай мне самой ее в детдом устроить…

Вроде не врет. Да и какой смысл — так все, видно, и есть. Конечно, если девчонка останется со старухой и та действительно заморит ее, никто не назовет посадившего мать следователя царем Иродом. И все же, все же… Преступников наказывать, конечно, надо — но должно ведь быть и еще что-то…

— Ладно, замолчи. Недели хватит тебе?

Она вздрогнула; наклонившись вперед, быстро забормотала:

— Неделю? Нет, не хватит, оформлять еще надо… Десять дней, но? Я успею… надо успеть!

— Ну, так… Мерой пресечения объявляю тебе подписку о невыезде. Вот, распишись здесь. И учти: я за тебя сейчас в ответе. Хорошенько это усвой. Все, можешь идти.

Когда об этом узнал майор Бормотов, он аж позеленел:

— Что так?

— У нее девчонка четырехлетняя, она боится ее с матерью оставлять, говорит, что та ее все равно до смерти доведет.

— Ну доведет, допустим. Тебе-то какое дело?

— Как какое? Людьми же надо быть. Странно вы говорите!

— Вон что! Странно, оказывается… Ну, так: ты — следователь, выбор меры пресечения — твое дело. Но и отвечать готовься сам. А подзалетишь ты со своим говенным гуманизмом обязательно.

Десяти дней Вальке, конечно, не хватило, она явилась в отдел и попросила еще пять. Носов дал. Они прошли, прошла неделя… Валька не появлялась. Он запаниковал и в ближайшее дежурство, заполночь, полетел на машине к баракам, вместе с инспектором уголовки Вовиком Синицыным. Открыла им мать. Валька лежала на убогой койке, укрытая одеялом. Синицын подошел к ней, толкнул легонько в бок: «Эй, Князева, вставай. Пора, душенька…» Она открыла глаза и зашептала, часто дыша: «Не… могу я… Что-то… не могу… Болею… болит все…» Следователь приблизился к изголовью, тронул лоб. «Да она же горит вся! Жар у нее! Ты, мать, врача-то хоть вызывала?» Та не ответила. «Граждани-ин следователь.. — Валька слабо потянулась рукой к Михаилу. — Вы тихо… как вы меня теперь… понесете, а?.. Я… не могу встать-то… положите куда-нибудь, но-о?.». Носов отшатнулся: «Да ты что? Куда тебя в таком состоянии нести-везти? Лежи! Парни, я к автомату сбегаю, „скорую“ вызову. Когда хоть началось-то?» — спросил он безучастную мать. «А вчера! — ответила старуха. — Как приехала из детдома, куда девчонку отвозила, так и легла, не вставала почти…» Носов подоткнул старое ватное одеяло: «Ну давай, Князева, выздоравливай…»

Было тихо — люди спали после бессонной новогодней ночи. Над дверью в барак горела тусклая лампочка. В коридоре — лари возле комнат, кислый запах. На стук открыла Валька.

— С Новым годом! — сказал Носов.

Она недоверчиво, с трудом улыбнулась тонкими губами.

— Спасибо… Вас также… Здравствуйте… А я вот… вас жду сижу…

— И не пьяная? И без кавалера? Трудно поверить: словно бы и не ты.

— Кавалеры… Все кавалеры в такую ночь по своим домам расползаются. А я так: сидела, гадала… Вот и нагадала, что надо вас по утрянке ждать. Еще собраться надо было, все передумать.