Ратное поле
Шрифт:
– По танкам, бронебойным!
Анатолий почти не слышит своего голоса, но видит, как метнулись из укрытий расчеты.
– Первому орудию - по головному, второму - по следующему за ним танку! Зарядить!
Высоко подняв руку, Костин считает: «Шестьсот… Пятьсот… Четыреста метров…» Резко взмахивает рукой:
– Огонь!
Головной танк дрогнул, затем развернулся на месте. Блеснула стальная лента гусеницы. Ай да молодец Кудрявцев! Разул «тигра»!
Наводчик Николай Кудрявцев, прильнув к прицелу, сразу же перенес огонь на второй танк. Гимнастерка на спине Николая потемнела от пота, на шее белой полоской выделялся бинт: при первом артналете задел осколок.
Рядом со вторым орудием сержанта Бородавенко разорвался снаряд. Когда рассеялся дым, Костин из своего окопчика не увидел расчета. В стороне лежал тяжелораненый сержант, был убит подносчик снарядов. Лишь поднялся, шатаясь, наводчик ефрейтор Ивлев. Затем, отряхиваясь от земли и придерживая раненую ногу, выполз заряжающий Максименко. Но орудие уцелело.
Тем временем вражеские танки и пехота уже вклинились в нашу оборону. Калашников, подхватив ручной пулемет, побежал на левый фланг, куда просочились гитлеровцы.
Из посадки вывалилась новая волна неприятельской пехоты. Она стремительно накатывалась на наш передний край…
– Первое орудие! По пехоте, гранатой, взрыватель осколочный…
Несколькими осколочными снарядами Кудрявцев разметал гитлеровцев на подходе к переднему краю. А в это время Ивлев и Максименко вели из второго орудия поединок с танками. Уже подбиты второй и третий «тигры». Справа яростно отстреливались другие орудия батареи. Но вскоре они замолчали.
Из батареи уцелело только первое орудие. А из всего расчета только его командир и наводчик сержант Кудрявцев. Анатолий поставил его за панораму, а сам подносил снаряды, заряжал, выбирал цели.
Сколько продолжался бой, трудно сказать. В бою на часы не смотрят. Одно-единственное орудие на западной окраине хутора Кисловского, чудом оставаясь неуязвимым, непрерывно вело огонь. Затем послышались мощные залпы гаубиц со стороны хутора, и вражеская атака захлебнулась.
Офицер и сержант присели на станинах орудия. Тяжело дыша, вытирали с лица пот. Кудрявцев достал смятую пачку «Беломора». Нервно закурили.
– Как дали, командир? А?
– Хорошо дали, Коля!
– и Костин поднес к губам папиросу. В этот миг рядом вспыхнуло оранжевое пламя, и сильный удар в грудь бросил Костина на землю.
Он не помнит, сколько лежал без сознания. Когда открыл глаза, увидел над собой тревожный взгляд Кудрявцева. Понял: жив, но ранен. Пошевелил пальцами ног - целы, приподнял руки - есть. Ощупал себя и ощутил что-то мокрое и вязкое. Скорее догадался, чем увидел,- кровь. Она ручейком текла изо рта, заливала шинель, на которой Анатолий лежал. Знаком попросил Кудрявцева приподнять себя. При этом ощутил резкую боль в груди, но успел заметить: у второго орудия возился заряжающий Максименко с забинтованной головой. Возле первого орудия тоже копошились люди. «Значит, поднялись тяжелораненые или пришла подмога»,- подумал и снова впал в забытье.
Очнулся от чьих-то прикосновений. Санинструктор Таня Дроздова обмывала окровавленное лицо.
– Лежи, дорогой, лежи,- приговаривала.- Сейчас тебя в полковой медпункт отправим. Пока ты отвоевался.
Костин качнул головой, прошептал тихо, но решительно:
– Я здесь останусь, слышишь, Таня? Здесь!
Связь с командиром дивизиона была нарушена, и Костин дрожащей рукой написал на листке донесение: «Ранен. Но поле боя не покину». Но вот восстановили связь, и в телефонной трубке послышался знакомый голос начальника политотдела дивизии полковника Денисова. Он уже знал о ранении Костина, о его решении остаться на поле боя.
– Товарищ Костин! Я горжусь вашим мужеством, стойкостью ваших подчиненных!
– подбадривал его полковник.
Пересиливая боль, Анатолий еще два часа управлял огнем двух орудий, помогая выстоять роте Калашникова. Сильно кружилась голова, в ушах стоял сплошной гул, временами проваливалось сознание, в глазах появились радужные круги. Потом и они исчезли.
…Почти бездыханное тело Костина артиллеристы принесли на полковой медицинский пункт. Врач поднял безжизненную руку, попытался нащупать пульс. Его не было.
И вот в освобожденный Орел на черных крыльях полетела к матери похоронка: «Ваш сын пал смертью храбрых». В то время сыну было девятнадцать лет…
А Костин боролся со смертью в далеком тыловом госпитале. Случилось так, что санитары на полковом медпункте случайно обнаружили в нем признаки жизни и сообщили врачам.
Конец войны отважный артиллерист встретил в Восточной Пруссии.
…Высокий, стройный человек стоит среди спелых хлебов, думает, вспоминает. Многие годы не давала ему покоя память об этом поле боя. Он приехал на него, чтобы вспомнить тех, кто сражался здесь и погиб. Где ты, Коля Кудрявцев, славный артиллерист, где спит вечным сном Боря Калашников? Где вы, живые однополчане? Как хотелось бы вас встретить, обнять, мысленно пройти вместе по фронтовым дорогам…
Как- то узнал Анатолий Васильевич Костин: на берегу Северского Донца, в Шебекино, состоится слет ветеранов родной дивизии. Вот тогда и родилась мысль сделать жителям города подарок.
Почти полгода А.В.Костин изготовлял стальной меч, точил и гранил его, шлифовал до синевы. Затем отделал латунный эфес и выгравировал дарственную надпись городу Шебекино от ветеранов 72-й гвардейской дивизии.
…Мне выпала честь вручать этот меч жителям Шебекино. На городском стадионе состоялся большой митинг. Я держал в руках тяжелую сталь, зажатую в ножнах, и думал. Меч берет в руки народ, чтобы защитить свою землю от врага. Как бы хотелось, чтобы никогда не пришлось вынимать меч из ножен. Пусть будет он лишь бессмертной реликвией, подарком потомкам от ветерана войны Анатолия Васильевича Костина и его однополчан.
ФРОНТОВОЙ ПОЭТ
Не потому ли я живу.
Что умерли они?
С.Щипачев
Моей гвардейской дивизии, как говорится, «повезло». В ее рядах воевали такие прославившиеся позднее летописцы военных лет, как Олесь Гончар, Михаил Алексеев, Борис Изюмский. В своих книгах они навек запечатлели лица фронтовых друзей, памятные бои и события. И каждый из нас, ветеранов, благодарен им за это.