Рассказы
Шрифт:
незваные гости. Четверо мужчин вместе тихо отворили дверь, и подошли к гробу, возле
которого состоялся тихий разговор.
– Этот, что ли?
– Он самый… Уже с начинкой…
– Сразу в крематорий к Кощею?
– Ну да…Сынок сказал, что папашку сегодня к утру однозначно пристроит…
Мужчина покрупнее надавил всем весом на тускло отливающую лаком крышку и
пружинный механизм защёлкнулся. Четверо дружно взялись за крепкие лакированные
ручки и вынесли гроб на улицу, где не без усилий и тихого мата страшный груз был
размещён в чреве огромного внедорожника.
Тускло светились на предрассветном небе звёзды, а падающая с неба снежная пороша
быстро заметала следы умчавшегося вдаль чёрного автомобиля… Над посёлком всходил
мёртвый холодный рассвет…
– -------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
–
ПОСЛЕДНЕЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ОДИССЕЯ
… Когда вскоре после тихой кончины Пенелопы Одиссей, следуя велению своего
тоскующего сердца, покинул этот мир, Телемак, справив пышную тризну по отцу,
построил огромный корабль и оставил навсегда родную Итаку, навевающую на него лишь
печаль о былом величии легендарного царства.
Ещё не успела остыть кровь чёрного барана, принесённого в жертву Аиду и Персефоне,
как душа Одиссея, покорная зову богов подземных чертогов, оказалась на знакомом
поросшем асфоделями берегу Стикса.
«… Наверное, он совсем не изменился…, - услышав тихий плёс вёсел в густом
прибрежном тумане, подумал Одиссей, - Здесь, пожалуй, вообще ничего не меняется….»
И Одиссей осмотрелся по сторонам.
– Приятно, когда о тебе помнят, о, хитроумный Одиссей, царь Итаки, герой троянской
войны… - послышалось где-то сбоку, - Хотя и немного печально увидится с тобой вновь
по столь скорбному поводу…
Тяжело ступая, фигура в длинном чёрном хитоне приблизилась к тому, что теперь
представлял собой некогда лукавый и грозный любимец Афины Паллады.
– Приветствую тебя, Великий Перевозчик! – тихо молвил Одиссей, осторожно пробуя на
вкус кисловатый медный обол, положенный почтительным сыном отцу под язык в
последний день оплакивания царя Итаки.
– Тебе не понадобиться плата, герой… - Харон величаво отстранил бестелесную руку,
протягивающую ему тусклую монету, - твоя судьба заслуживает большего, нежели вечное
скитание среди теней по елисейским полям. Тот, кто однажды побывал здесь и вернулся
на землю сможет и сам перебраться на другой берег Стикса… А, уж какой это будет берег
– это определят бессмертные боги…
И старик, слегка поклонившись, повернулся, чтобы вернуться в лодку.
Обол выпал из ладони Одиссея и тут же растаял в липком покрывале тумана,
выползающего на берег из устья Реки мёртвых и незаметно окутывающего всё вокруг.
– Постой, погоди! – в отчаянии вскрикнул Одиссей, и глухое эхо его голоса перекатилось
по скорбному побережью - Как же я переберусь через эти бесконечные чёрные воды?!
Или я проклят богами, чтобы вечно плавать среди грешных душ с мерзкими болотными
гадами и жабами?! Отвечай же, старик!
Но Харон был уже в лодке, и, оттолкнувшись веслом от берега, он тихо растаял в сером
мареве, унеся с собой все ответы.
В немом ужасе застыл Одиссей, вспоминая легенды о тех неприкаянных, что брошены
между миром мёртвых и миром живых на вечные мытарства в скорби и тоске. Кругом
клубился плотный туман, и только тихий плёс волн невидимого Стикса служил горьким
утешением гордому духу греческого героя, напоминая ему звуки прилива среди
прибрежных дюн дорогой сердцу Греции.
Ему показалось, что отчаяние длилось невероятно долго, но вдруг туман вдоль берега
поредел, а, спустя совсем немного, и вовсе рассеялся. И перед глазами Одиссея предстал
величественный в своей древности, обросший легендами и мифами Стикс, вода которого
словно чёрное мраморное надгробье мягко переливалась под мёртвым лунным светом.
«Где-то здесь должна быть дамба…» - вдруг подумалось Одиссею, и он глубоко
поразился этой мысли, потому что никогда ничего подобного не слышал.
Он тихо побрёл вдоль усыпанного чёрным пеплом берега, стараясь не давать
безжалостным мыслям овладеть его утомлённым рассудком.
Долгим или нет, был его путь, Одиссей не ощутил. Но когда на чёрной глади Стикса
появилась серая полоса, протянувшаяся куда-то вдаль по направлению к другому берегу,
он благословил бессмертных, и устремился к ней.
Это была дамба.
Едва сделав первые шаги по мелкой острой чёрной гальке, Одиссей понял, что теперь ему
нужно бежать. Он рванулся вперёд. Стикс уже не казался столь мрачным, и вскоре
хитроумный грек перешёл на знакомый с далёкой юности марафонский темп привыкшего
при жизни к продолжительным спортивным состязаниям бегуна.
Вскоре Одиссею даже стало нравиться его ритмичное дыхание, а пейзаж вокруг перестал
казаться ему таким уж унылым. Небо над Стиксом посветлело, и если бы не посмертная
память, то Одиссей вполне мог счесть всё происходящее вечерним марафонским забегом
где-нибудь в каменистой Спарте или в скалистых северных окрестностях родной Итаки.