Чтение онлайн

— Холера ясная, гром и молния, слышит меня кто-нибудь?! Алло?! Пришлите подкрепления! Одному мне баррикаду не удержать, их слишком много!

Передо мной наши, наступают со всех сторон. За мной, в здании в самом сердце города, армия немецких солдат в белом, и все со шприцами в руках!

Я правительственный спецагент. Моя специальность — горячие точки; когда они разгораются так, что не погасить, гашу их я, спец по особым поручениям. Примеры? Помните белый шквал на Мазурах? Это я, тот самый мнимый ясновидец, который нашел его последнюю жертву. Это благодаря мне ни одна иностранная армия не вошла в Тбилиси, а в Грузии не сменилась власть. Это я способствовал прорыву в поисках могилы Николая Коперника. И если бы это я ехал с профессором Геремеком, то он бы никогда не заснул за рулем. А если чехи и дальше будут тянуть с установкой двуязычных указателей на Заользье, то в одно прекрасное утро сильно удивятся. И это я, если не погибну и если стороны не договорятся, это я решу проблему балтийской трубы, потому что именно я, а не газ, вылезу из нее с немецкой стороны. Достаточно?

Горячей точкой стал город Згожелец: сто наших начали еженедельно сдавать кровь по ту сторону Нысы. Если бы торговали только кровью, дело бы сошло на нет само собой, сдавать-то ее можно всего четыре раза в год (двадцать евро за порцию), но собака зарыта в этой чертовой плазме! Она дешевле, чем кровь (одна порция пятнадцать евро), но в год ее можно переливать тридцать шесть раз! Сколько выходит ежегодно? Плюс кровь? Вот именно. Сто наших еженедельно — это, повторяю, устаревшие данные, нынче ситуация накалилась настолько, что иного выхода не оставалось: на арене згожелецких событий должен был появиться я.

Выпутываюсь из парашюта — зрелище катастрофическое. Люди — словно невесты вампиров, бледные, белые, синие, едва бредут по улицам. Мэр города, извиняясь слабым голосом, что не может для приветствия подняться с кресла, докладывает мне, что я должен отомстить за нашу кровь, потому что те, за рекой, от которых, черт бы их побрал, нам никуда не деться, брали больше чем по пол-литра. А платили за пол. И что половина жителей идет переливать кровь, а те, что не идут, не идут потому, что уже ходили. И что идет беднота из бараков для выселенных из муниципального жилья, и что идут еще из окрестных деревень, потому что крестьяне ведь всегда кровь сдавали. И что неизвестно, кто сколько раз подряд сдавал, потому что полиция отмечает экстремальный рост числа похищенных и фальшивых документов. И числа нелегальных прерываний беременности, потому что, известно ж, беременным…

Мэр еще не закончил, а я уже на улице, и уже у самой границы, мать вашу, и правда толпы, и чем ближе к мосту, тем бесчисленнее! В смысле: одни возвращаются, другие идут туда. Стоп! — кричу я из армейского джипа, через мегафон, — стоять, нечисть! Вас обманут, вам пустят кровь как на свинобойне! И кому вы жизнь спасаете, давалки-продавалки? Поляки! Мужики-скоты! Бабы-стервы! Им? Вот этим вот?! А у нас, мать вашу, люди погибают на месте аварии, потому что кровь взять негде?!

Нет, не реагируют польские паломнички, проходят мимо, словно я невидимка! Вот оно, первое следствие того, что снесли границы: они у нас бутылки сдают, а мы у них кровь.

Поставил на мосту заграждения — изодрались в кровь, но прошли.

В центре Гёрлица, на площади, там, где институт, пустил слезоточивый газ, петарды и дымовые шашки, — помогло чуток, отступили, но ненадолго.

— Холера ясная, гром и молния, слышит меня кто-нибудь?! Алло?! Повторяю: пришлите подкрепления! Одному мне баррикаду не удержать, их слишком много!

Меня не слышат, нет связи с базой в этом дыме и грохоте. Один я не справлюсь. Лягу поперек дороги — через меня пройдут, затопчут, и буду я выглядеть, как скатерть после свадьбы. В деревне. Рубаху на себе порву — то же самое, да еще и замерзну, кто ж долго выдержит-то в январе с голым пузом?

А ладно. Гори оно все синим пламенем! Взорвусь, другого выхода нет. Вбегу в институт и подорву себя. И их всех с собой заберу. Вместе с этой ихней штаб-квартирой. К чертям собачьим. И все попадут в ад, а я в учебники. А мои органы, если еще будут пригодны, в какие-нибудь другие персональные тела.