Шрифт:
Александр ТЕРЕХОВ
Рассказы
Александр Михайлович Терехов родился в 1966 году в городе Новомосковске Тульской области в семье служащих.
После школы работал корреспондентом районной газеты в Белгородской области. Служил в армии. Сейчас-студент факультета журналистики МГУ.
Литературным дебютом А. Терехова стал рассказ "Дурачок", напечатанный в еженедельнике "Неделя" в январе 1988 года. Первой журналистской работой в центральной прессе-очерк "Страх перед морозами" (журнал "Огонек", No 19, 1988 год). Участник Всесоюзного совещания молодых писателей 1989 года.
ДУРАЧОК
В лазарет я попал в первый раз, поэтому никак не мог избавиться от настороженного оцепенения, вызванного желанием сразу, с первого раза, не допускать промахов и ошибок, которые поставили бы меня в зависимое положение.
Сосед по койке мне сразу не понравился. Он как-то очень живо воспринял факт моего появления.
– Ты ложись здесь, здесь ложись, слышишь? Тумбочка твоя - эта, верхнее отделение. Сколько служишь?.. Салага, значит... Иди пока белье получи, понял?! Да брось свой мешок... Что встал-то, как столб?
Я сначала следовал его суматошным советам, но потом, решив, что дальше больше, и лучше раньше, чем позже, резко выпрыгнул из предложенного ритма: мешок с туалетными принадлежностями и затрепанной "Роман-газетой" подчеркнуто небрежно швырнул на койку и лениво пошел к окну. Опершись на подоконник, стал смотреть вниз на черный от пыли снег, косолапую ворону и малыша с лопаткой, ее неуклонно преследующего.
Моя равнодушная спина привела соседа в раздражение.
– Иди, иди, встал чего? Уйдет сестра-хозяйка, что делать будешь? А тут и пайка скоро. Главврач заметит на обходе, что ты без пижамы,-мигом в роту отправит. Ты слышишь, нет?
"Сейчас он доведет мысль до того, что я своим стоянием подрываю обороноспособность",- зябко подумал я.
– Да ты чо? Оглох? а?
Он дернулся в кровати, чертыхнувшись, достал запропастившийся тапок и зашлепал ко мне.
– Да что увидел-то там?
Он посмотрел вниз, засуетившись, попытался глянуть с моего места, а потом запричитал в ухо:
– Да ты чо? Слышишь, что говорю? Встал чего? Иди, куда говорят. Слышишь?-Последнее слово он прокричал.
Я обернулся и сурово посмотрел на него в упор. Способ испытанный: дураков, а мой сосед был, несомненно, из вышеозначенной породы, он приводит в полное недоумение.
Он был мал и худ, со впалыми прыщеватыми щеками и изогнутым трамплином носом. Голубые светлые глаза под сдвинутыми к переносице бровями смотрели с изумлением. Волосы цвета сухого камыша он аккуратно зачесывал набок, организуя справа беленькую канавку проборчика.
– Ты чо?-Он выругался, определяя мое состояние.-Припух, что ли? Может, тебе подъем устроить в полвторого ночи?
"Ага, устроишь",-пообещал я про себя, не отрывая от него упорного, пристального взгляда, ожидая, когда же до него дойдет, что этим я выражаю только недоумение. Презрительное недоумение.
– Ты что молчишь-то? Идиот. Стоит и молчит,-выдавил он смешок.-Стой, стой...-Он еще раз деланно засмеялся и зашипел, уже отходя: - Душшш-шара!
"Все. Увял",-понял я и пожалел: "Жалко, что не ударил. Я бы врезал..."
Сосед ушел, хлопнув дверью.
Я сел на кровати, уткнул голову в кулаки, стал слушать, как бьется мое сердце, как стрекочет железный кузнечик часов. Я сопел и думал:
"Я правда, наверное, псих... Псих... Это правда, наверное... Больное, издерганное чувство суверенитета... Чушь несу, ведь чушь... Псих просто".
– И слушал, как сердце бьется глухо и далеко в теле.
Весь день я ходил оглушенный абсолютным бездельем, тишиной и покоем. Так скорый поезд вдруг резко тормозит на перегоне - и птичий разнобой прорастает сквозь изумленный скрип сжатых тормозом колес, напоминающий о скорости, опалявшей душу. Этим скрипом, несостоятельным и пустячным напоминанием, был мой сосед по койке Шурик Шаповалов, рядовой комендантского взвода, который в гарнизоне обеспечивал охрану проходных.
Шаповалов мрачным взглядом встречал каждое мое появление в палате, сразу замолкал, а когда говорил я, напрягался, пофыркивал и качал головой, выражая бездну презрения к моим донельзя глупым и пустячным словам. Я спокойно смотрел на Шурика-не разозлился даже, застав его читающим мой военный билет, разысканный в тумбочке. "Жур-на-лист",- прочитал он мою профессию и с гадливой насмешкой бросил билет на кровать.
Я не разозлился. Напряжение, заполняющее душу человека в армии в жестком коллективе мужчин, непримиримых к слабостям и скупых на внимание и доброту,-это напряжение разжималось с каждым блаженным, пьянящим часом безделья. А Шаповалов... Это была чепуха, мелочи, пустяки по сравнению с морем свободы и отдыха, которое я пил, задыхаясь. Мой поезд тормозил.
Спать я пошел в полдесятого, оставив без внимания предстоящий фильм.
– Эй, журналист, подъем!-несмело затряс меня за плечо Шаповалов.
Было понятно, что собирается удержаться на грани шутки: то ли опыта для таких дел маловато, то ли увиденный фильм развеселил. Я был не склонен шутить. Сел в кровати, внимательно посмотрел в темноте на часы: убедившись, что до утра далеко, лег лицом к стене, так и не удостоив взглядом будилыцика.
– Подъем! Эй, журналист, подъем,-заныл он, пытаясь раскачать меня, как застрявшее бревно. Я был безмолвен и равнодушен к его потугам. Тогда он уцепился за мое плечо и принялся тянуть, все больше раздражаясь отсутствием реакции. Потом наклонился и крикнул в ухо:
– Подъё-ом! Журналист, подъем! Давай поднимайся! Я глаз не открывал. Он сел на меня и стал подпрыгивать. "Сколько угодно",-подумал я.
Служил он на полгода больше меня, и ему полагалось так поступать, а мне полагалось подчиниться. Но мой поезд сильно затормозил-я демонстрировал полное презрение к "шнурку".
– А может, ты умер?
– хихикнул он и просунул свою ладонь к моему лицу. Шлепнул по щеке.
Легко так шлепнул. Обычно. Обычно так и бьют. В грудь или ладонью по щеке. Чтоб не оставалось синяков. Это точно-не остается.