Рассказы
Шрифт:
— Головку-то ему повыше держи.
И баба взяла запасного младенца с пола.
— Ай у тебя двойня? — спросила соседка.
— Нет, это невестки. Она захворала, так уж я беру. Две тысячи ей, две мне.
— Исполу работают… — сказал старичок, подмигнув.
— Почем ребята? — шепотом спрашивали в толпе.
— По четыре ходят.
— Обрадовались!.. Все соки готовы выжать, спекулянты проклятые. Ведь вчера только по три были.
— По три… а хлеб-то почем?..
— Прямо взбесились, приступу нет. Неделю назад мы со снохой ехали, за пару пять тысяч платили, а ведь это что ж, мои матушки…
— Да, ребята в цену вошли, — сказал старичок, покачав головой, — теперь ежели жена у кого хорошо работает, только греби деньгу.
— Страсть… в десять минут всех расхватали.
— Это еще день не базарный, народу едет меньше, а то беда.
— А вон какая-то кривая с трехгодовалым приперла. Куда ж такого лешего взять?
— Возьмешь, коли спешить нужно.
— Это хоть правда.
— Опять чертова гибель народу набралась, — говорил в недоумении милиционер, — вне очереди больше, чем в очереди. Куда опять кольцом-то закрутились. Черти безголовые! Раскручивай! Эй, ты, господин хороший, что не к своему месту суешься! — крикнул он на штукатура, — ступай взад, тут бабы стоят.
— Я с ребенком…
— А черт вас возьми… ну, стой тут.
— Что ж ты его вниз головой-то держишь, домовой! — закричала молодка, подбежав к штукатуру. — Вот ведь оглашенные, ровно никогда ребят в руках не держали.
— Что ж ему, деньги заплатил, он уж и думает…
Открылась касса. Народ плотной толпой, всколыхнувшись, подвинулся вперед. Пробежала какая-то торговка с жестянкой, посовалась у кассы и пошла искать конец очереди. К ней подбежала кривая баба с трехгодовалым ребенком. Торговка прикинула его на руках и отказалась было, но потом, махнув рукой, завернула мальчишку в шаль с головой и пошла наперед.
— Сбыла своего? — сочувственно спросила старушка в платке у кривой.
— Только и берут, когда ни у кого ребят не останется, — сказала с сердцем кривая баба. — В базарные дни еще ничего, а в будни не дай бог.
— Тяжел очень. С ним час простоишь, все руки отсохнут.
— Матушки, где же мои ребята?! — крикнула молодка, владелица двух младенцев.
— Теперь гляди в оба. Намедни так одну погладили.
— Вот он, я тут стою! — крикнул штукатур, приподнявшись на цыпочках из толпы.
— А другой там?
— Оба целы. Мы сами семейные.
— Старайся, старайся, бабы, — на Красную армию! — крикнул какой-то красноармеец, посмотрев на бесконечную очередь баб с младенцами.
— Да, бабы взялись за ум.
Штукатур, получив билет, пришел сдавать ребенка.
— А чтоб тебя черти взяли!.. Весь пиджак отделал.
— Оботрешься, не велика беда.
— Тут и большой-то, покуда дождется, того гляди… что ж с младенца спрашивать.
— Чей малый? — кричала какая-то женщина, тревожно бегая с ребенком на руках. — Провалилась, окаянная!
К кривой бабе подбежала торговка и, с сердцем сунув ей малого, сказала:
— Лешего какого взяла, не выдают с таким. Только очередь из-за тебя потеряла.
Старичок в валенках посмотрел на нее и сказал:
— Ты бы еще свекора на руки взяла да с ним пришла.
Смерть Тихона
Исстари уж в народе было замечено, что при всякой большой перемене жизни старики один за другим начинают убираться на покой.
Старичок Тихон, несмотря на болезнь, ни разу среди дня не ложился и все ходил. Он только был какой-то странный, все осматривался вокруг себя, когда сидел в избе один на лавке, точно он попал в малознакомое место.
Когда его хотели свезти в больницу, он сначала посмотрел на свою старуху Аксинью, как бы плохо понимая, потом вдруг понял и молча показал рукой на лавку — под святые.
Старушка Аксинья заплакала, хотела его обнять, но сползла и села на пол около его ног, уткнувшись ему в колени.
Большая белая рука Тихона лежала у нее на плече, а сам он смотрел вдаль, как он всегда смотрел, и губы его что-то шептали. Можно было только разобрать, что он говорил:
— Ничего… пора… призывает…
А потом, как бы спохватившись, торопливо встал и, пробираясь по стенке на своих тонких дрожащих ногах, пошел к сундуку.
— Да что тебе надо-то? Куда ты? — говорила Аксинья, идя за ним и вытирая фартуком глаза.
Тихон сказал, что приготовиться надо, и стал было слабеющими руками сам открывать сундук.
— Да ну, пусти, где тебе!.. — ворчливо, полусердито сказала Аксинья, как она всегда полуворчливо говорила ему за долгие годы совместной жизни. Она наскоро утерла остатки слез, и лицо ее, вдруг потеряв всякие следы горя, стало хозяйственно-озабоченное.
— Рубаху-то какую наденешь? — спрашивала она, держась рукой за открытую крышку сундука и глядя на мужа.
— Вот ету, подлинше… — сказал слабо Тихон, — в короткой лежать нехорошо.
И они оба, прошедшие вместе полувековой путь жизни, стояли теперь перед сундуком и выбирали одежду смерти так просто и обыкновенно, точно Тихон собирался в дальнюю дорогу. Потом он полез на божничку за иконой и чуть не упал, завалившись боком на стол.
— Господи, да куда ты? Что тебе надо-то? — говорила Аксинья.
Но Тихон хотел приготовить все сам.
И только, когда Аксинья насильно отстраняла его, он послушно стоял, уступая ей дорогу.
Вдруг он вспомнил, что у него припасены деньги на похороны, показал Аксинье, и, когда она пересчитывала, он пальцем слабеющей руки указывал на разложенные на столе кучки меди и распределял, сколько нужно на рытье могилы, сколько за погребение.
Потом сказал, чтобы Псалтирь по нем читал Степан, потому что у него душа хорошая и голос тихий.
Тихон попросил помыть его и, когда надел в последний раз чистую рубаху, то весь как-то просветлел. Он сидел на лавке и в то время, как Аксинья, отвернув его голову, застегивала на нем, как на ребенке, ворот рубахи, он рассматривал свои большие промывшиеся руки, точно находил в них что-то новое, и все одергивал на себе рубаху.