Рассказы
Шрифт:
Он подходил к пианино, брал аккорды, трогал гитарные струны...
В полночь пошел дождь. Он открыл окно, умылся холодными каплями. Рассмеялся.
Наконец-то он знает, что ему нужно делать. Если он стал бесполезным , ненужным Капе и Инге в этом "настоящем" мире и, тем более, - что, впрочем, совсем неважно, - самому этому миру, который, между тем, равнодушно и в то же время назойливо, жестоко окружал и никогда до конца не отпускал Романа от себя, то он должен идти к ним - к Капе с Ингой, он даже понял - как.
Он должен соединить радостное настоящее из окружающей природы - и светлое прошлое, наполненное Капелькой и Ингой, сплести это в счастливый сверкающий сноп, вихрь, в первый и последний раз испытать блаженство языческого, шаманного транса, полного единения с абсолютной природой - и во всем этом восторженном , упоительном смерче услышать, увидеть ответ на вопрос о сегодняшнем предназначении Капельки, Инги, Романа. И если языческие боги, идолы, кумиры - кто-нибудь!
– не дадут ответа на этот вопрос-отчаяние, Роман должен без колебаний войти в неподвластное времени - вечность, стать, как и его любимые, - землей, светом, звуком...
Он вышел на мокрую плоскую крышу девятиэтажного дома. Дождь усиливался, ударили первые раскаты грома. Он подставил ночному дождю ладони, лицо, ловил ртом струи. Промок, засмеялся до счастливого плача, закричал, закружился радостно, разбрызгивая с тела и одежды дождевую воду. Подошел к бордюру, без страха посмотрел вниз. Нет, еще минуту. Теперь прошлое... Улыбаясь, вспомнил свадебное путешествие, которое он и Капа проделали с рюкзаками на плечах. Побережье горной Абхазии: ночное море, вечер на озере Рица, Новоафонская пещера... Прикрыл веки. И тогда
...пейзажная, нездешняя, средиземноморская юдоль шуршащим, соленым шепотом изумрудных волн прохладно пригубила горячечное ожидание, утолила безумное марево в утомленных, мокрых от дождя и слез глазах ...
Среди синих, оранжевых, белых скал и гладкой воды зажила звенящая тишина-полутон, лунное эхо и зрение-суть.
Пересечения сверкающих, полированных каменных граней стали угловатым интегралом, тайным узором, языческим знаком, космическим символом, приращением мысли.
Все явилось душой, вечной, единой на бесконечное нечеловеческое пространство. Она отбирала от синтетической пыли и помещала в центр матового озера, электрического неба, туманного созвездия.
...Он вошел в низкую галерею из фиолетового льда, уходящую гулким лабиринтом, аэродинамическим туннелем в застывшую темноту. Был дух-красота, но не было тепла, не было запаха, не было слова. Прошу слова, сказал Роман, потерявший белковое тело, пластилиновым языком.
Взошла задумчивая температурная пауза, седой сталактит, оживленный озвученным бликом, иронично блеснул побежавшей слезой, и мысль- Капля, лишившись розовой талии, упала хрустальным шариком на зеркальный, подсвеченный невидимой рампой пол.
– Ин-нннннн!..
– малиново зазвенело после первого, высокого отскока, нга!
– нга!
– га!
– га-га-а-а...
Покатившись в рокотном гуле, Капля достигла края тоннеля и упала, отсчитав девять немых этажей, вниз, на мраморные тротуарные клавиши, отчетливо пробежала по ним, издавая звуки, - звуки медленно собирались в гармонические трезвучия, аккорды. "До-мажор", - заглядывая за бордюр и вслушиваясь, считывал Роман, - "ля-мажор... Мажор...мажор!" - нечеловеческое пространство развернуло свою нижнюю плоскость и понеслось навстречу Роману.
– "Все?.." - успел подумать Роман, прежде чем почувствовал удар.
Его нашли мальчишки в солнечный полдень следующего дня едва живого, с разбитой головой, девятью этажами выше земли - на той же, парящей от теплого бетона, крыше...
Роман спустился с больничного крыльца, зажмурился от слепящего утреннего солнца, остановился, запрокинул голову и потянул в себя свежий, еще морозный, но уже весенний воздух. Поводил плечами, заново примеряя родную, неказенную одежду и сделал первый, сразу же уверенный шаг. Идти было недалеко. Скоро миновав два квартала, он вошел в старый интернатовский парк и, не боясь испачкаться, сел на первую попавшуюся, заледенелую, уже местами мокрую, с прилипшими прошлогодними листьями скамейку возле качелей.
Через час, когда прозвенел звонок на обед, он встал и быстро подошел к побежавшей было рыжей егозе, поймал ее за потертый рукав драповой униформы.
Летом, в частной мастерской, расположившейся в маленьком дворике кладбищенской часовни, он заказал надгробье с короткой надписью: "Капельке (Инге) от Романа и Клавиши". Огромный бородатый мастер, весь в каменной крошке, переспросил, разглядывая эскиз : в аккурат так - псевдоним в титуле, имя в скобках и так дальше в том же духе? без дат? Ни крестика, ни звездочки? Пожал плечами: нет-нет, ничего, как скажешь, командир, твои дела. Показывая, что не имеет больше вопросов, сложил бумагу вчетверо, сунул в нагрудный карман.
– Ну, а там кто у нас прячется, - спросил мастер, вставая, широко улыбаясь и заглядывая за спину серьезного клиента, - что за рыжик? Ух ты, огненная! А глаза-то, глаза - богиня! Где у меня здесь конфета была?
– И полез в карман, привычно стряхивая с фартука мраморную пыль.
Опубликовано в книге:
НЕТРЕБО Леонид Васильевич. "Черный доктор": рассказы.
– Екатеринбург: Средне-Уральское книжное издательство, 2000.
ЛЕТЕЛИ ДИКИЕ ГУСИ
Нет, определенно, у мамки на старости лет поехала крыша, - в который раз говорил себе Генка, выходя во двор и оглядывая беспокойную компанию.
Хотя, конечно, насчет возраста "берегини", как он шутливо называл родительницу, это как посмотреть: Генку, которому еще нет семнадцати, она родила восемнадцатилетней. "Женщина - диво!..." - нечаянно услышанное сыном мнение о матери. Беседовали два соседа. Его слуху и взору, сквозь пахучую ветку вечерней сирени, достались только, слетевшие с махорочных губ, два слова, окрашенные страстным, уважительным сожалением. Вздохи-затяжки: "Да-а-а!..." - задумчивое молчание, дым через ноздри. Два коротких слова, наложенные на какую-то историю - известную или тайную, - сказанные с особенным настроением, могут звучать долго и говорить о многом, - подумал тогда Генка.