Распутин
Шрифт:
На следующий день за царя взялся Верховный. В раскаленном от солнца вагоне, в нестерпимой духоте «Грозный дядя» своим командирским голосом еще раз проорал все, что уже говорил Джунковский, – о кутежах в «Яре», о том, что все военные секреты через доверчивую Государыню становятся известны пьяному развратному мужику, вокруг которого толкутся подозрительные личности и наверняка немецкие агенты... Великий князь предложил незамедлительно решить дело «по семейному» – привезти в Ставку Александру Федоровну и вдали от Вырубовой и распутинского окружения показать ей доклад Джунковского. Николай не возражал.
И спустя много лет великий князь будет уверен, что царь тогда согласился с ним. Но это не так. «Грозный дядя» лишь подтвердил Николаю то, о чем писала Аликс подданным не дано понять скромности царей! И Верховный, привыкший к тактичной скромности Государя в Ставке, забылся. Это – его первая непоправимая ошибка. Но была и вторая: Николай Николаевич и Джунковский ничего нового о Распутине царю не сообщили – все те же пересуды мирян о поведении юродивого. Что же касается немецких шпионов, царь знал, что в связях с ними обвиняют всех, даже бедную Аликс... В итоге он хотел только одного – уехать в Царское от этих ничего не понимающих людей.
После доклада торжествующий Джунковский рассказал великому князю Дмитрию Павловичу о благосклонном царском приеме и даже дал ему прочесть копию своей «подробной и откровенной записки». И совершил еще одну грубейшую ошибку – ведь царь просил, чтобы «все доклады были только между нами».
Вернувшись в Петроград, Дмитрий тотчас начал рассказывать о происшедшем отцу и другим членам большой Романовской семьи. Он был счастлив – говорил о гневе царя, о конце порочного мужика... Но его отец, слишком хорошо знавший Николая, не сомневался, чем закончится этот «гнев». В то время он хлопотал о титуле княгини для своей жены и предпочел не портить отношения с Государыней. Он предупредил ее о слухах...
Из письма Аликс: «22 июня... Мой враг Джунковский показал Дмитрию гадкую грязную бумагу (против Нашего Друга). Дмитрий рассказал про это Павлу... И такой грех... будто ты, прочитав бумагу, сказал, что тебе „надоели эти грязные истории и ты желаешь, чтобы Наш Друг был строго наказан“... Я уверена, что... перевирают твои слова и приказания... клеветники должны быть наказаны, а не Он. В Ставке хотят отделаться от Него – это все отвратительно! Если мы дадим преследовать Нашего Друга, то мы и вся страна пострадаем за Него... Ах, мой дружок, когда же ты, наконец, ударишь кулаком по столу и прикрикнешь на Джунковского и других? Никто тебя не боится, они должны дрожать перед тобой».
«До меня доходили слухи о каком-то скандале в Москве, связанные с именем Распутина, – показала на следствии Вырубова, – но я не придала значения этим слухам». На самом деле, как только Государь вернулся из Ставки с докладом Джунковского, Подруга развернула бурную деятельность по разоблачению «негодяев, оболгавших старца». Она, видимо, была в курсе того подвоха, который заготовил преследователям то ли сам хитрый «старец», то ли поднаторевший в провокациях Манасевич.
В докладе Джунковского говорилось о том, что Распутин прибыл в «Яр» «вместе со вдовой почетного гражданина Анисьей Ивановной Решетниковой». И Вырубова тотчас торжествующе заявила, что Распутин действительно хорошо знаком с упомянутой Решетниковой, но... Анисья Ивановна не только не могла кутить с ним, но даже приехать в «Яр» не могла!
Из показаний Вырубовой: «Я иногда... заезжала пить чай к.. Анисье Решетниковой, старухе лет 90, никуда, кроме церкви, не вылезавшей из дома, типичной московской купчихи, у которой в доме вечный чай и закуски, и постоянно кто-нибудь из духовенства В доме у нее всегда останавливался и Григорий Ефимович Распутин...»
В Москве в районе Девичьего поля стоял дом старухи Анисьи Ивановны Решетниковой – со старинной мебелью, с потемневшими иконами, с приживалками в темных платках... Здесь часто останавливался Распутин во время приездов в Москву.
«Я считаю совершенно невозможным, чтобы такая старуха кутила с Распутиным у „Яра“, ведь ее с одного стула на другой пересаживали за руки...» Вырубова очень удачно солгала. Она отлично знала, что Распутин был в «Яре» с Решетниковой. Только не со старухой Анисьей Ивановной, а с ее незамужней дочерью Анной Ивановной. Инициалы у них совпадали, и Решетникова – младшая, видимо, назвалась в полиции именем-отчеством матери.
Это была та самая Анна Ивановна Решетникова, изображенная на фотографии «Распутин и его почитательницы». Это она провожала пьяненького мужика из мартовской Москвы и, по его словам, подарила ему «тысячную шубу»... Вырубова была отлично с ней знакома и знала, что Решетникова участвует во всех развлечениях «отца Григория». Прекрасно знала она и брата Анны, Николая Ивановича Решетникова – бывший «секретарь» Распутина стал в то время устроителем и заведующим лазаретом Вырубовой.
Это и была та бомба, которая должна была взорвать расследование о скандале в «Яре» на глазах «царей» – так желавших поверить в то, что «Нашего Друга» опять оболгали...
Когда Ники вернулся из Ставки, он застал Аликс почти в беспамятстве, в полубреду. Она умоляла не заточать ее в монастырь, разрешить ей хотя бы изредка видеть мужа и сына... Можно представить, в какой гнев пришел царь, увидев, до чего ее довели. Но, как обычно, он скрыл все эмоции под маской молчания и ровной вежливости.
Узнав про историю с Решетниковой, царь решил, что Джунковский и те, кто стоял за ним, из ненависти к Распутину преподнесли ему заведомую ложь. И очень огорчился – он доверял бывшему преображенцу...
Вскоре Джунковский, как он сам вспоминал, «почувствовал перемену... мне было очень трудно действовать... я встречал невидимый, но очень сильный отпор».
Пока полыхали страсти, Распутин в Покровском вел свою обычную жизнь, которую все так же добросовестно описывали агенты Джунковского.
«24 июня в своем доме... заводил граммофон, плясал, несвязно подпевал, рассказывал, как освободил от наказания 300 баптистов. Обещали каждый по 1000, но всего дали только 5000...»