Распутин
Шрифт:
«Ну, долго не будем разговаривать, – продолжал Распутин. – Тебе известно, что Феофан говорил, будто имел с Государыней половую связь? – При этом выражался Распутин вульгарным языком. – Тебе известно, не скрывай, не скрывай и 1000 рублей – твои». Я возразила, что мне ничего не известно, и что этого быть не может. Распутин сильно рассердился... бегал по комнате и ломал руки. И начал опять меня уговаривать, чтобы я оклеветала епископа. Это меня так возмутило, что я плюнула ему в лицо. Распутин отошел к двери и сказал: «Ты и твои дети будут меня помнить!» Потом переменил тон. Произнес несколько раз: «Никто никогда так не смел со мной дерзко говорить... я знаю, ты опомнишься и возьмешь свои слова назад. Возьмешь, возьмешь, возьмешь», – он повторял слова и пристально смотрел на меня... Видимо, внушение подействовало. Он подвинул стул совсем близко и сказал: «Ну, мы сегодня придем с ней, разрешаешь?» Я поняла, что он говорит об императрице. «Ты при ней скажешь правду, ты опомнишься... Ты подумай, твои дети будут счастливыми, и дорога твоему сыну будет широкая...» Видимо, Распутин решил, что подавил больную старуху. У меня же явилась мысль сказать все Государыне... Распутин сообщил, что придут они часов в 12 ночи...
В первом часу ночи к нашей квартире подъехал автомобиль. Когда мой сын открыл дверь, вошел Распутин в сопровождении высокой дамы, одетой в черное платье, с лицом, закрытым густой вуалью. Она села около меня, расспросила о моей болезни, попробовала пульс и осмотрела пролежни на моей спине. Потом Распутин подошел к кровати, дотронулся до плеча Государыни и сказал: «Ну вот, ей ты скажешь правду?» Я ответила: «Я всегда всем говорю правду, тем более что жить мне осталось немного».
Когда Распутин отошел в сторону, Государыня сказала: «Скажите, он (Феофан. – Э. Р.) говорил вам о связи своей с тем лицом?..»
«Это совершенная ложь, гнуснейшая ложь! Ничего подобного он не говорил и говорить не мог... Верю, что Господь покарает того, кто возвел на него такую клевету».
В это время Распутин что-то сказал Государыне, но я не разобрала слов... Распутин завертелся по комнате и сказал: «Испугалась! Испугалась она!» Я ответила: «Не испугалась! Твою тысячу не возьму и епископа не продам».
Распутин опять уговаривал меня сказать правду, прибавляя: «Твоим детям за это ничего не будет»... Перед самым уходом Государыня наклонилась ко мне и сказала: «Значит, вы говорите, что этого не было?»
«Не было и быть не могло... Он предлагал мне 1000 рублей, если я соглашусь оклеветать епископа»... Государыня еще раз спросила: «Значит, это ваше последнее слово?» Я опять ответила: «Ничего говорено не было и быть не могло!»
Государыня сидела нервная – снимала и надевала перчатку, а Распутин часто-часто приговаривал: «Испугалась, испугалась»... Затем Распутин взял ее под руку и, бросив на меня злобный взгляд, вышел из комнаты».
Было в этом что-то жуткое: Государыня и уводящий ее в ночь мужик...
Что означала эта сцена? Он был настолько уверен в своем безграничном влиянии, что позволял себе бессовестно лгать в присутствии императрицы? Или... «Наш Друг» попросту знал, что она сама мечтает навсегда изгнать Феофана из Крыма и ей нужен повод?
Он хорошо читал и хорошо выполнял ее тайные желания. Он уже стал ее «вторым я». И становится ясным, почему после всего происшедшего царица написала Поповой письмо.
Из показаний Поповой: «Вскоре я получила письмо, написанное тонким женским почерком, без подписи... В письме предлагалось мне опомниться и рассказать правду».
Заканчивалась предпоследняя встреча Семьи с любимым Ливадийским дворцом. Ипатьевская ночь приблизилась еще на день.
До осени 1913 года Распутин не имел собственного жилья в Петербурге. Он жил из милости то у Лохтиных, то у Сазонова, снимал жалкие углы – в делах департамента полиции остались адреса «Русского»: Литейный проспект, 37; Николаевская улица, 70...
«На Николаевской улице Распутин занимал в квартире одну комнату... В этой комнате была простая постель и крашеный деревенский стол-буфет», – рассказывает в «Том Деле» Молчанов.
Но вот к нему приехали дочери из Покровского. Мужик решил дать им образование в Петербурге – пусть станут «дамочками»... А еще ему надоела безбытность – не хотел он больше болтаться по баням и грязным квартирам проституток. И Акилина Лаптинская взяла дело в свои руки.
В октябре, вернувшись из Ялты в Петербург, Распутин переехал в свою первую отдельную квартиру (Английский проспект, 3, дом Веретенникова). Эту квартиру за малые деньги ему предоставил очередной неудачник, пытавшийся воспользоваться влиянием Распутина, – Алексей Порфирьевич Веретенников, генерал-майор, уволенный в отставку и мечтавший вернуться на службу.
Распутин поселился в ней с обеими дочерьми, определил их в частную гимназию. В 1990 году, когда я писал книгу о Царской Семье, мне позвонила девяностолетняя Анна Попова. Разговаривали мы с ней по телефону с помощью ее внучки. Попова рассказала, как она училась в частной гимназии Стеблин-Каменской с дочерью Распутина Матреной, как они вместе ездили на Английский проспект просить у Распутина благотворительное пожертвование... С каким страхом, замирая, она «смотрела на колдуна», а он вынул бумажник, долго размышлял и наконец дал ассигнацию – «очень мало дал»...
Он попросту был беден тогда. «Квартира из 4-5 комнат, плохо и неуютно меблированных... В одной жила Лаптинская, которая, за временным отсутствием прислуги, ставила самовар, варила уху, в другой жили вместе обе дочери, когда приезжали из пансиона Стеблин-Каменской», – так описал квартиру Молчанов. Но все равно – это было первое его жилище, куда он мог приглашать своих поклонниц. Лаптинская смогла наконец оставить место экономки и переехать к нему. Теперь она именовалась гордо – «секретарем». Секретарем безграмотного мужика... В помощь ей из Покровского приехала Катя Печеркина – работать прислугой и кухаркой.
Осталось описание его дочерей – этакий моментальный снимок 1913 года.
«Дикая сибирская сила так и прорывалась в их широких, бледных лицах с огромными яркими губами... Их могучие тела, пахнущие потом, распирали скромные детские платьица из тонкого кашемира...» Варваре было 13 лет, старшей, Матрене, – уже 16. «У Матрены белое, широкое лицо с тупым подбородком... и нависшим низким лбом над серыми угрюмыми глазами... Она нетерпеливо взмахивала головой, отгоняя от глаз низко подстриженную челку... Каким-то хищным, звериным движением проводила кончиком языка по широким ярко-красным губам...» – вспоминала Жуковская.