Расплата
Шрифт:
– Этот парень либо с дьяволом в сговоре, либо с Господом, – проворчала она. – Никому не выжить после такого ранения. Что ты сделала? Прижгла рану и смазала желтком? Или, может, знаешь какое-нибудь лекарство, о котором я не слыхала?
Агнес помотала головой и осторожно сменила пропитанную гноем повязку. Фельдшеры часто обрабатывали раны кипящим маслом или смесью яичного желтка и скипидара. Но отец Тристан говорил, что лучше крепкого алкоголя средства не найти. Тот помогал в большинстве случаев, хоть монах и не мог объяснить почему.
– Когда я вытащила пулю, то постоянно смачивала рану настойкой, вот и всё, – объяснила Агнес маркитантке.
Она вытерла мальчику мокрый лоб. Парень стонал во сне, но лихорадка уже спала.
– Важно, чтобы в рану не попала грязь.
– Ха! От грязи еще никто не умер, – матушка Барбара недоверчиво покачала головой. – А настойка сделана, чтобы пить. Если мы ею раны чистить начнем, я так скоро не при делах останусь.
– Барбара дело говорит, – послышался пьяный голос подошедшего сзади Барнабаса.
Барышник продал голодным ландскнехтам кишащую личинками конину и теперь решил отметить это дело кружкой кислого вина.
– Выпивку мы продаем ландскнехтам, – продолжал он чуть заплетающимся языком. – Если тебе хочется переводить ее на лекарство, то сначала купи у меня, – тут он осклабился. – А раз уж ты не в состоянии, то рассчитаемся иным способом.
– Оставь девчонку в покое! – вскинулась матушка Барбара. – Мужлану вроде тебя от нее все равно мало проку. Подыщи лучше грудастую толстуху в лагере. С ними-то и у пьяного вдрызг торчком вскочит.
– Да что ты смыслишь в благородных дамах, карга старая!
– Уж побольше вонючего пьяницы… Проваливай!
Барнабас собрался было с ответом, но потом ворчливо отвернулся и ушел за новой кружкой вина. Агнес облегченно вздохнула.
– Спасибо, Барбара, – прошептала она.
Маркитантка угрюмо покачала головой.
– Только не подлизывайся, ничего не выйдет. Я лишь хочу спокойствия в обозе, вот и всё.
Она проковыляла к костру, и Агнес снова занялась мальчишкой. Родина его была разграблена и выжжена. Подобно громадному, все пожирающему червю, армия ползла по швабским землям. Следующей на пути была Франкония. Крестьяне уже захватили там несколько городов и теперь осадили Вюрцбург, где находилась резиденция епископа. Предстояло крупное сражение.
Глядя в бледное лицо спящего мальчика, Агнес вдруг представила, что перед нею маленький, в то время еще худенький Матис. Ей вспомнилось их общее детство, когда войны и нужда существовали для нее разве что в рыцарских романах. Как это часто случалось в последнее время, Агнес мысленно вернулась в Трифельс, к Иоганну и Констанции. И к странному кольцу, которое по-прежнему висело на шее у Барнабаса, такое близкое и при этом недосягаемое.
Эту ночь она снова провела с Барнабасом в обтянутой парусиной повозке, среди бочек с вином, утвари, ржавого оружия и всевозможного хлама. Остро пахло свертками старой кожи, которую барышник только сегодня стащил из сгоревшей кожевни.
Запах напоминал Агнес об Анвайлере.
Маленькая Сатана злобно взирала на нее с сундука. Рядом громко храпел Барнабас. Пьяный, он по крайней мере сразу уснул и оказался не в состоянии на нее наброситься. Лишь спустя пару часов Агнес начала медленно проваливаться в сон. Храп Барнабаса неожиданно обратился в скрип старого дуба, и повозка, казалось, уносила ее прочь.
«Повозка… – подумала Агнес, прежде чем глаза наконец закрылись. – Кожа…»
В эту ночь ей впервые после Трифельса снились не размытые образы. Она видела, слышала и чувствовала все так явственно, точно наяву. Но в этот раз ей приснилась не крепость. Вокруг нее темнел густой лес, и, как теперь, в обозе, Агнес находилась в повозке…
…Повозка трясется, скрипит, стонет. Агнес лежит среди свертков выделанной кожи. Ей знаком этот запах, в котором плесень и кислота мешаются с ароматами леса, – он был ее частым спутником.
Агнес чувствует себя в безопасности. Она напевает окситанскую колыбельную, которой выучилась у мамы, и прижимает к себе резную куклу. Потом зарывается в кожи и закрывает глаза. Повозка катит дальше. С облучка доносятся знакомые голоса, убаюкивают. Кто-то гладит ее по волосам и продолжает песню. Голоса, как мягкие волны, уносят вдаль.
Coindeta sui, si cum n’ai greu cossire, quar pauca son, juvenete e tosa …
Но внезапно раздаются крики, повозка останавливается, Агнес вскрикивает. Сквозь тонкую парусину доносятся лязг оружия и крики боли, пронзительный голос ножом режет слух. Агнес знает этот голос, и комок застревает в горле. Она в страхе зарывается в кожи. Запах теперь такой острый, что она чувствует себя маленьким детенышем, теленком, которого тащат на бойню. Кто-то разрывает парусиновый верх повозки. Доносятся приглушенные звуки, кто-то бьет чем-то острым по сверткам, раз за разом. Звук приближается.
Снова стон. Что-то тяжелое падает на землю возле повозки. Кто-то стаскивает кожи с Агнес. Теперь она совсем маленькая, беззащитная. Глаза у нее закрыты, она не хочет видеть чудовище, которое собирается ее сожрать. Но чудовище ее не пожирает – оно хватает ее, прыгает с повозки и бежит прочь. Агнес осторожно приоткрывает глаза и узнает старого кучера Иеронима. Он всегда угощал ее чем-нибудь вкусным. Позади лежат несколько скорченных силуэтов, запах гари щекочет ноздри, потрескивает огонь. Но Иероним бежит так быстро, что вскоре их обступают лишь ели и буки. Со лба кучера на лицо и на платье капает кровь.
Все мертвы, мертвы, мертвы…
Вот доносится топот копыт. Он стремительно приближается. Иероним хрипит, его шатает. В конце концов он целует Агнес в лоб и сажает в дупло трухлявого дуба.
– Богом молю, сиди тихо! – шепчет кучер.
Он медлит, а потом сует ей в руку что-то маленькое и холодное.
– Твоя мама… – начинает он, запинаясь. – Хотела, чтобы я отдал это тебе. Не теряй его, поняла? И отдай только тому, кому доверяешь! Он сбережет его для тебя.