Чтение онлайн

Угол улиц, две — как клюв клёста, перехлёстом. И дома, приземистые печенеги. Вековой кирпич, потемневший от дождя. Подворотня, внутренний двор, стоят не то кареты, не то лимузины — средства передвижения богатых людей.

Парадное, стеклянная дверь. Хробаков предупредительно пропускает Аню вперед. Гардероб, сдавайте пальто, не кладите шапки в рукава — могут выпасть. Номерок из того металла, как ложки в столовых. В прежнее время. И номер 14 — красным вдавленный. Поднялись по лестнице. На второй этаж. Широкая дверь, как спина.

В зале был приглушенный свет. Пол устлан черным, крадущим звук материалом. Если запрокинуть голову, видно осветительные приборы на шарнирах. За ними темнота.

В углу стул с какими-то бумагами.

Напротив экрана на ярусных деревянных помостах стоят лавки, еще пахнущие свежим деревом. Светлые. Люди уже собираются. Некоторые из молодых сидят в проходе. Пришла студентка второго курса и легла на пол. Ноги свела в коленях, достала карманный телефон, тот вспыхнул подсветкой.

Появился человек, высокий, с мягкими манерами, несколько крысиным лицом. Свитер навыпуск, довольно короткий. Темные джинсы. Ботинки в каплях белой краски. Тридцать шесть или пятьдесят четыре года. Почти принюхиваясь, он взглядом окинул присутствующих. И прошел к стулу в углу. Аня спросила у Хробакова:

— Кто это?

— Ведущий. Киновед.

Киновед взял бумаги и плавными движениями выплыл на середину. Начал говорить, играя руками в воздухе. Нарочито спокойно. У него были бледные руки и пальцы с длинными нестриженными ногтями. У него была прическа с претензией на богему. До плеч, но аккуратно. Он немного щурил глаза, когда смотрел на задние ряды. Говорил вкрадчиво, делал ощутимые паузы — как юморист, ждущий определенной реакции от сказанного.

— Я приветствую вас в студии исследований современного кинематографа. Для тех, кто здесь впервые, я представлюсь, меня зовут Сидор Михайлович Сорока. Кто сегодня в первый раз, поднимите пожалуйста руки.

Подняло человек восемь, а всего набилось около тридцати. Сорока привстал на цыпочках, считая глазами. Потом опустил взгляд в бумаги. Оторвался. Пауза. Углубился в себя. Затем прозвучало:

— Те кто принесли фотографии на абонемент, пожалуйста… Я сейчас подойду и возьму.

— Абонемент? — спросила Аня у Хробакова.

— Да, — сказал он, неотрывно глядя на Сороку. Полез в карман, достал фотокарточку. Киновед замедленно протянул руку, взял карточку:

— Спасибо. Вы подписали?

— Да, на обратной стороне.

— Спасибо. Так, кто еще? Вы? — он обратился к следующему ряду. Аня старалась не смотреть на киноведа. Она ведь не принесла фотографию. Но киновед всем улыбался.

Затем Сорока стал говорить о сюрреализме и неоурбанизме. Он ходил, глядел на зрителей и плавно сопровождал речь жестами. На его левом ботинке была белая краска. Продолжая свою речь, Сорока достал из кармана большое грузило на леске и стал раскручивать его над головой, не прерывая монолог. Леска свистела. Вдруг что-то перекрутилось. Леска обвилась вокруг головы Сороки и грузило ударило в рот. Сорока выплюнул в руку красные зубы.

— Сальвадор Дали, — сказал он, — выбил себе зуб и подарил своей жене Гале. Не Галя, а Гала.

Его подбородок был в крови. И он снова стал раскручивать грузило. Два человека из первого ряда встали и пошли к выходу. Сорока бросил грузило в них и попал в спину. Спина повернулась и лицо у спины было искажено. Ушибленный человек быстрыми шагами оказался возле Сороки и с размаху дал тому кулаком в скулу. Сорока упал, но сделал рукой упор в пол. И пнул того, ушибленного. Ботинком по икре. Началась свальная куча. Хробаков же наблюдал, с горящим взглядом, и повторил не то для себя, не то для всего остального мира:

— Настоящее искусство.

Он сказал так дважды, зачарованный.

Слышались стук, сопение, квадратные удары по живому, там где кость смыкается с мясом. И то черное чудо-покрытие на полу черными пятнами впитывало влагу, а влага та лилась и капала и была кровью.

— Дважды два будет пять, — вдруг сказал Хробаков отчетливо.

15

Хорошо быть Храмовым. Можно зайти в Дом литераторов и идти по коридорам. Встречные первыми дают руку и заглядывают в глаза. Можно запросто похлопать по плечу издателя Снегура, а он оторвет голову от писанины и сделает на лице улыбку. Весь в работе этот Снегур. Всё считает, где бы не прогадать. Издательство — дело рисковое.

Потом — по другому коридору, скорее бы наружу выйти, в зиму. Тут слишком жарко. Может стать очевидно.

Но стоит на пути средних лет, литературная особь мужеска полу, не критик, не писатель, а так — человек знает много умных слов.

— Здравствуйте дорогой Виктор Николаевич! — особь тянет руку, хватает за руку и дергает, дергает на себя несколько раз, будто проверяет, крепко ли устроено плечо. И названный хочет улыбнуться в ответ, но чувствует, что по физиологической причине улыбка не получается. И он говорит равнодушно:

— Здравствуйте.

Он не знает этого человека.

— Что-то вы бледно выглядите. Зачем вы встали с постели, негодник вы наш неутомимый? Зима, холод, организм у вас ослаблен, один чих — и вы снова в больнице. Нет, вам это надо? Вам это надо?

— Я тут по делу, — сухой ответ.

— Какие могут быть дела важнее вашего здоровья? В постель, Виктор Николаевич, немедленно в постель!

Вытянулась рука, ущипнула Виктора Николаевича за щеку. Вот оно, кожо стариковское.

— Вам же холодно! — почти крикнула литературная особь.

— Это мое дело. Суворов говорил держать голову в тепле, а ноги в холоде. У меня так и есть. Прощайте. Мне надо идти.

Ему надо идти. Времени совсем мало. Уже замечают, а что дальше будет? Забрел в комнату. Тут должны его знать. По лицам видно — да, почтил своим посещением. Буркнул:

— Можно я позвоню?

— Звоните, — невнятный жест.

— Спасибо.

Начал накручивать диск указательным пальцем. Диск жужжал. Пауза, длинные гудки в трубке. Динамик трубки пахнет дурно. Его не вытирают. Наконец на том конце провода сняли.