Чтение онлайн

— Я привык к опасности, — сказал он.

Она промолчала. Она чувствовала, что он собирается сказать ей еще что-то, понимала, что он должен начать сам. Он прислонился к стене и притянул ее к своей груди.

— Ты многого не знаешь обо мне.

Она повернула голову и заглянула ему в глаза.

— Я знаю, что я люблю тебя, — сказала она так доверчиво, так нежно, что у него сжалось сердце.

— Не говори этого, Мередит. Не сейчас. Ты пока ничего не знаешь.

— Я знаю тебя, — сказала она. — А больше ничего не хочу знать.

Наступило тягостное молчание. Он осторожно отстранил ее, наклонился и снял ботинки и темные носки.

— Смотри, Мередит, — сказал он мрачно, — смотри на мои ноги.

Встревоженная его голосом, она повиновалась. Его лодыжки были обезображены шрамами. Она нежно коснулась шрама на левой ноге.

— Господи, — сказала она.

— Я — убийца, приговоренный к каторге, Мередит. Каторжник. Беглый каторжник, — его голос был напряженным и грубым. — У меня вся спина в шрамах. После плетей. Как у Кэма. Поэтому я не хотел, чтобы ты до нее дотрагивалась. Ты бы непременно стала меня расспрашивать.

— Но где? Как? — спросила Мередит дрожащим голосом, пытаясь осознать его слова. Что он такое говорил?..

— В Англии. Я убил сына аристократа и был приговорен к пожизненной ссылке. Меня отправили в Австралию, где я работал на строительстве дорог и в угольных шахтах с закованными в кандалы каторжниками.

Годы за границей. Годы, о которых он никогда не говорил. И его безжизненный голос сказал ей гораздо больше, чем могли сказать гнев или ненависть. Он говорил почти как умирающий. Мередит еще раз взглянула на глубокие шрамы на его ногах и многое поняла.

— Так вот почему…

— Подпольная железная дорога? Отчасти. Мне невыносимо видеть человека в цепях. Или наказание плетьми. Я вижу себя в каждом из них, этих несчастных. Так что это — не сострадание и не жалость. Это нужно прежде всего мне самому, чтобы выжить. — В его голосе слышалось отчаяние, желание быть понятым ею.

Она тронула его за руку. Ладонь была сжата в кулак, загорелая кожа побелела от напряжения. Она прикусила губу, сдерживая жалость, готовую прорваться наружу. Она инстинктивно поняла, что жалость ему не нужна.

— А как тебе удалось… спастись?

— Мой отец и старший брат долгое время пытались меня разыскать. Они растратили целое состояние, наконец, наняли отчаянного человека, чтобы он помог мне бежать. Он подкупил охрану и нелегально переправил меня на борт корабля, шедшего под американским флагом. В Англии до сих пор объявлен на меня розыск.

— А здесь?

— Английский посол делал несколько запросов в Вашингтоне. Так как речь идет о дуэли, американские власти не склонны выдавать гражданина своей страны в подобном случае. В Канаде — совсем другое дело.

— Но если это была дуэль…

— В Англии дуэли запрещены. Обычно этот запрет игнорируется, но я убил сына очень влиятельного человека. Мне пришлось признаться в убийстве, чтобы избежать смертного приговора… Но последнее слово осталось за ним. Он сказал, что сделает мою жизнь адом и выполнил свое обещание. Восемь лет ада. Я часто думал, что смертная казнь была бы более милосердным наказанием.

— А сейчас… Он ничего не может сделать?

— Он умер, — коротко сказал Квинн. — Иначе, боюсь, он бы постарался вернуть меня назад. Теперь я не представляю большого интереса для английских властей, хотя уверен, что они были бы рады заполучить меня, попади я на их территорию. В Австралии на беглых каторжников смотрят не очень благосклонно. Они вдохновляют на побег и других.

В его голосе звучала горечь, и Мередит поняла, что он не все рассказал ей. Еще не все. А расспрашивать она не могла — это было понятно. Мередит все пыталась осмыслить его рассказ, постичь ужас от шрамов на его ногах и на спине. Неудивительно, что он не знал покоя. Неудивительно, что он так тщательно скрывал свои чувства. Тюрьма, несвобода для такого гордого, энергичного человека, как Квинн, должна быть невообразимо ужасной.

Она погладила его по окаменевшей от напряжения щеке.

— Каторжник, — горько сказал он, — ниже любого зверя. С нами обращались хуже, чем с животными. Животные стоят денег. Даже раб стоит денег. Мы же не имели никакой ценности. Единственной целью наказания было выбить из нас остатки всего человеческого. И это им удалось. Так мало осталось, чертовски мало, — он помолчал, сжимая ее так крепко, что ей стало больно. Как бы ей хотелось, чтобы к нему вернулась та надменная самоуверенность, которая так часто выводила ее из себя! Она не знала, сможет ли вытерпеть его боль, потому что сейчас это была и ее боль. Она ждала, что он продолжит, она знала, что ему есть еще что сказать.

— Можешь ли ты любить каторжника, убийцу? — спросил он безразлично, словно заранее знал ответ.

— Я люблю тебя, — сказала она ровным голосом, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие, — я всегда буду любить тебя. Что бы ты ни рассказал мне, что бы ни сделал, я буду любить тебя.

— Я не хочу, чтобы ты любила меня, — сказал он грубо, — разве ты не понимаешь? Не хочу. Я изо всех сил старался держаться от тебя подальше. Я думал, что если расскажу тебе…

— То я убегу и спрячусь? Боже мой, неужели ты до сих пор думаешь обо мне… так?

Его губы дрожали.

— Похоже, — сказал он отчасти сам себе, — тебя трудно обратить в бегство, не так ли?

— Я бы не сказала, — возразила она с уверенной улыбкой. — Кажется, несколько раз я все же от тебя убегала.

— Так и продолжай, — посоветовал он.

— Ну уж нет. Я получила урок, когда прыгнула в Миссисипи. Мне никогда не было так холодно… Я никогда так не боялась, кроме, пожалуй, того момента, когда ты был со мной и смотрел на меня своим холодным взглядом.

Он поднял бровь.

— Взгляд все тот же.

— Нет, не совсем, — поддразнила она, — не такой холодный.

— Ты опять уходишь от разговора, черт возьми. Я не знаю никого другого, кто бы так ловко уклонялся от темы.

Она действительно уклонялась от темы. Она хотела стереть тени с его лица, тяжелые воспоминания из его памяти. Какая-то часть ее рассудка хотела бы узнать больше, но этой ночью и так было вызвано слишком много дьяволов. Ее руки потянулись к нему и стали расстегивать его рубашку.

Он хотел остановить ее, но потом просто пожал плечами. Не может же он все время прятать от нее свою спину. Но он тут же понял, что вовсе не его шрамы интересовали ее. Она ласкала языком темные волосы на его груди, а руки гладили его шею. Он застонал, признавая свое поражение, и увлек ее на постель.