Рабы
Шрифт:
Запрятали под халатами оружие. Сели на лошадей и остановились перед воротами.
Урман-Палван выехал вперед, осмотрелся вокруг. Ночь была звездной и тихой.
Урман-Палван вынул свисток и свистнул четыре раза.
На этот свист съехались дозорные, стоявшие на карауле вокруг деревни.
Басмачи бежали, оглядываясь на молчаливую деревню, торопясь поскорее и подальше уйти отсюда в степь. Палван-Араб остался дома.
Всю ночь он ворочался на одеялах, задыхался, не в силах уснуть.
Едва забрезжил рассвет, Палван-Араб поднялся, чтобы совершить омовение и встать на молитву. Он крикнул в кухню: — Мухаббат! Принеси воды! Никто не ответил.
Время молитвы проходило. Он сам взял воду. После молитвы он отправился на поиски Мухаббат. Ее нигде не было. Ни в ее комнате, ни в кухне, ни в женских комнатах.
Он вышел за ворота посмотреть, нет ли там следов ночной тени того человека, который подслушивал ночью.
У стены на песке он увидел следы двух человек: широкие мужские следы и узенькие — женские.
Следы привели его к канавке, в которой вполне могли укрыться двое людей.
Следы вели дальше от канавки. Они уходили в песчаные холмы, минуя деревню.
Так рухнула смутная надежда, что все происшедшее ночью лишь привиделось ему. Человек был, все слышал, ушел и увел Мухаббат. Ту Мухаббат, которая изо дня в день слышала все, что творилось и говорилось в доме.
А в доме говорилось такое… А бывали здесь такие люди!
«Я пропал!»
7
В узком крытом переулке гиждуванского базара стояла необычайная тишина.
Купцы, закрыв свои лавки, сидели на ступеньках лавок, перешептываясь друг с другом. Увидев милиционера, одиноко идущего с рынка, купцы смолкли и насторожились.
Милиционер вошел в тесный переулок.
Кто-то из купцов окликнул его:
— Не слышно ли чего-нибудь? Как там, уважаемый милиционер, захватили их?
— Пока неизвестно, но все равно захватят! — И, уверенно сказав это, он пошел дальше, к кургану.
— Хорошо, если б так. Мы уже приготовили подарки за добрую весть, — усмехнулся купец вслед милиционеру и вынул часы.
— Ого! Пора на предвечернюю молитву.
Он положил на каменное крыльцо своей лавки чалму и халат и пошел вместе с другими к мечети.
В мясном ряду, где торговали салом и маслом, купец увидел слегу, прибитую под потолком крутого перехода.
Подняв голову, купец приостановился.
— Что вы там увидели? — спросил его спутник.
— Пока ничего. Но не теряю надежды очень скоро увидеть здесь то, что всегда здесь вешают.
— Завтра в это время увидите.
— До завтра терпения не хватит. Хорошо б сегодня же ночью либо завтра утром, пораньше.
Милиционер поднялся на курган, подошел к воротам милиции. Дежурный спросил его:
— Как там? Захватили их?
— Дело плохо. Что можно сделать, когда милиционеры даже не обучены, как надо? Стрелять не умеют.
— Да еще начальником у них сын бая.
— Да. Это тоже сказывается. Ты не устал?
— Нет еще. Но раз ты пришел, постой тут, а я прилягу.
— Ладно. Ложись.
Он взял ружье и встал на место товарища. А другой, положив рядом с собой ружье, лег возле ворот.
Лежа, он задумчиво смотрел на отблески заходящего солнца, розовыми пятнами разгоравшиеся на стене.
— Что ж, что суждено, то и случится! — сказал, стоя на посту, другой.
— Суждено? Это суждено с того дня, как сын бая пролез в начальники милиции.
— Это верно. Я сейчас шел через базар. Там купцы все наготове. Один из них спросил: «Не слышно ли чего-нибудь?» А потом поиздевался мне вслед: «Мы приготовили подарки за хорошую весть». А я будто не слышал, ушел от них.
— Да, пожалуй, они уже и подарки готовят. Не для нас, для тех. Не удивлюсь, если между нашим начальником и купцами есть связь. До них, пожалуй, новости доходят раньше, чем до нас.
Он замолчал. Последний раз взглянул на угасающие блики солнца. Сон сморил его.
Солнце село. Наступила тоскливая темнота.
Внутри Гиждуванской крепости в те годы бывало людно и шумно, словно в пчелином улье, но в этот вечер стояла полная тишина.
Тишина и в городе, и за городом…
Издалека, откуда-то еще очень издалека, доносился то ли вой, то ли лай.
Город явно зашевелился.
Вой издалека нарастал, становился явственней. Дежурный тревожно и торопливо толкнул спавшего товарища.
— Ака-Урун! Эй, Урун! Но тот спал крепко. Наконец он очнулся.
— А? Что ты сказал?
Вслушался и, сразу проснувшись, вскочил: он сразу все понял.
— Ого-го-го, бе-ги-ги; угу-гу-гу, дер-жи, дер-жи. Бей, у-бей… Уже не вой, а слившиеся в нарастающий гул крики.
— Пришли! — вскрикнул проснувшийся милиционер, схватил ружье и стал рядом с товарищем.
Крики становились отчетливее, перебиваемые робкими выстрелами.
Милиционеры проверили ружья и патронташи, проверили запоры ворот и притаились, глядя сквозь щели. Шум приблизился.
Из общего гула выделялись голоса, отдельные слова. Наконец они прозвучали неожиданно близко, почти над самым ухом и неожиданно спокойно.
Около двадцати пяти джигитов, увидев ворота милиции, замолчали. Один из них крикнул: